Уолтер де ла Мар “Отшельник” (A Recluse, 1925)

Я задумываюсь, кому из мудрецов стоит приписать афоризм: “Лучшее в жизни находится на ее задворках”. Формулировка не слишком ясная. Так много зависит от того, что имелось в виду, когда говорили “лучшее” и “задворках”. В то время, как большинство из нас хочет быть в центре. Там все исследованное, безопасное, знаешь, где находишься, все здесь многократно, иногда чрезмерно, проверено. Но интересно ли оно? Нет. Несомненно, как сказал бы мой знакомый, мистер Блум. Он уже прошел по самым отдаленным окраинам жизни, и ушел в лучший мир. Насколько могу судить, его “задворки” больше не интересуют. Это напомнило мне вновь…будто это было необходимо…объявление в “Таймс”. Его “поместье” Монтрезор выставлено на аукцион. Организаторы торгов с энтузиазмом писали:
“Это чарующее поместье с резиденцией…в сумме около 38 акров… радующие глаз пейзажи неземной красоты…” Я не спорил. Но было ли разумным с их стороны представлять этот дом, как импозантное поместье? Находящаяся в моем владении пара домашних туфель призывает меня поставить этот вопрос. Как на него ответить? Могу только стараться, чтобы мой отчет был наиболее полным, при этом кратким и выразительным.
Случилось это в полдень в конце мая… в четверг. Я пошел в гости к приятелю, который выздоравливал после тяжелой болезни. Мы немного поговорили. Он сидел, опершись на подушки. В его взгляде, направленном на зеленые ветви за окном, виделось полное грусти желание, даже голод – выражение глаз, которое было мне хорошо известно. Он так обрадовался цветам, которые я принес. Его радость была такой большой и жадной, что пробуждала сочувствие. Он только шепотом смог мне сказать, насколько ему приятно. Мы поговорили о погоде, о нескольких книгах. Я рассказал ему о своих планах. Когда разговор прекратился, и вошла сиделка, я встал со стула, и пожал его холодную влажную  костистую руку. Я всегда ощущаю облегчение, покидая палату больного, когда снова могу свободно вздохнуть воздухом открытых пространств, не пропитанным лекарствами. Эти бутылочки с медикаментами, духота, этот слащавый оптимизм. Жуткие воспоминания. Признаюсь, я тихонько насвистывал, когда садился в мою двухместную машину.
Автомобиль стоял под ветвями липы. Лучи заходящего солнца, пробивающиеся сквозь листву, освещали его запыленный капот. Снял машину с тормоза, и она начала разбег. И чему удивляться? За каждым поворотом этой безлюдной дороги могла появиться Флора со своими нимфами.
Мне захотелось приключений. Я проявил бы достойное сожаления отсутствие инициативы, если бы поехал домой той же дорогой. Я решил поискать другую.
Ранний вечер, так же как и раннее утро, это наиболее обольстительная пора дня. А каким же чарующим кажется любой пейзаж, когда хотя бы мимолетным взглядом коснешься Долины Теней. Леса и луга выглядят просто неприлично веселыми в новых зеленых плащах и гирляндах. Извилистые тропинки, поросшие лесными цветами, полные красок долины, грядки петрушки, мрачные перелески, влюбленные птицы и бабочки. Но ничто прекрасное не длится долго. Сладкие, но хрупкие цветы боярышника тому подтверждение.
Сонный, пылкий, теплый вечер в Англии. Я ехал расслабленно, обогнал какого-то всадника. Насколько я знаю, это никак не повлияло на то, что произошло. Я его включил в рассказ, потому что он сам в него влез, и то таким удивительным способом.
С первого взгляда я принял его за птицу, за большую, странную и неловкую птицу. Причиной был картонный ящик, который он вез. Он был привязан шнуром к плечам всадника. Лошадь шла рысью. Человек подскакивал в седле, и коробка также подпрыгивала. Машинальными движениями, в такт этим подпрыгиваниям, он постукивал коня по хребту тоненькой веткой. Проезжая мимо, я внимательно осмотрел седока.
У него было серое заросшее лицо с неопределенным выражением, похожее на лицо мельника. Надо же принять картонный ящик за птицу!
Это меня позабавило, и я рассмеялся, убежденный, что всадник исчез с моих глаз и из моей жизни навсегда. Через несколько миль, когда проезжал мимо группы полуразрушенных коттеджей эпохи Тюдоров и утиного пруда,я  увидел Монтрезор. Сомневаюсь, что кто-то, у кого в наличии два здоровых глаза, мог бы не обратить внимание на это строение. Я сидел в автомобиле и рассматривал дом через ворота из кованого железа. Вскоре я услышал топот копыт по пыльной дороге. Еще до того, как обернулся, я уже знал, что увижу – моего всадника. Он скакал по шоссе, в то время как я выбрал боковую дорогу.

Скакал Мельник на кобыле,
Дурак с ослом не хуже б были —
Но-но, тпру-тпру и тру-ля-ля!
В поле чёрт сорняк полол,
Мельник всё в муку смолол —
Шлёп-шлёп, тяп-ляп и тру-ля-ля!

 

Подпрыгивал и опадал в седле, а его ветвь била коня в такт движению. Когда он поравнялся со мной, я повернул голову и задал ему вопрос о доме. Невежа даже не остановился. Повернул ко мне свое неправдоподобно заросшее лицо и махнул веткой, которую держал в руке. Возможно, бедняга был немым. Его костистый конь заржал, как бы в знак солидарности с хозяином.
Жест незнакомца ясно давал понять, что расспрашивать о Монтрезоре не стоит, и лучшее, что можно сделать, продолжить дорогу. Это еще больше раззадорило мое любопытство.
Я наблюдал за всадником, пока он не исчез. В самом деле, не знаю, почему вспомнил о нем. Наверное, потому, что он несколько минут был там, у этих ворот.
Когда он уехал, я посмотрел на дом, чтобы насладиться зрелищем. Все указывало на то, что в доме никто не живет. Но если он и был необитаем, то непродолжительное время.
Подъездную дорожку надо было прополоть. Трава постепенно захватывала ее. Но траву недавно кто-то подстригал.
Дом окружали высокие деревья, по большей части каштаны, верхушки которых были выше крыши строения. Изогнутые нижние сучья почти касались земли. От верхушек и почти до кореньев деревья были в канделябрах цветов. Прошу, представьте себе, как они выглядели в спокойный темный вечер: в каждом цветке сиял маленький светящийся
волосок.
Монтрезор, насколько можно было судить по видимой части его фронтона, не был ни очень старым, ни очень красивым зданием. Судя по внешнему виду, дом был построен примерно в 1750 году и, как все произведения данного периода, от мебели до поэзии, характеризовался приятными пропорциями. У поместья была специфическая атмосфера. Скорее, сдержанная, чем таинственная.
Казалось, дом скрывался от назойливых взглядов, умело используя заслоны, которые предоставляли ему широко раскинувшиеся, покрытые цветами ветки. “Мы могли бы, если бы захотели”, – будто бы говорил он, подобно некоторым человеческим лицам. Хотя, без сомнения, странный жест и еще более странный вид всадника с картонной коробкой свидетельствовали о необычном влиянии, которое он оказывал.
Голубизна неба слегка поблекла, заслоненная легким облачком. Солнце село. Рассеянный свет висел еще над крышей дома, освещал его стены. Это украсило дом, как пудра украшает бледное лицо.
Сама Природа прощала эти искусственно созданные произведения: клумбы, медоточивые азалии, застывшие каштаны.
Какими абсурдными бывают иногда наши сомнения. Я все время думал, пойти ли к дому пешком, или проехать на машине? Я выбрал вторую возможность. Не исключаю, под влияния мимолетной мысли, что, в случае крайней нужды, автомобиль обеспечит мне возможность быстрого отступления. Такие ощущения кажутся более значительными, когда о них вспоминаешь потом. Во всяком случае, если бы я пошел к дому пешком то не провел бы ночь в обществе мистера Блума.
Моя машина ехала тихо. Включив передачу, я спокойно проезжаю аллею под каштанами, подъезжаю к крыльцу и там останавливаюсь.
Широкое, невысокое крыльцо, опирающееся на четыре колонны, оттеняло красивую дверную раму. Металлический орнамент на ней, как и на воротах, изображал пеликана, кормящего птенца.
С уверенностью можно сказать, что это был герб мистера Блума. Крыльцо отличалось от остального дома, по всей видимости, было пристроено позже. Эхо от урчания двигателя затихло. Я сидел в автомобиле и рассматривал открывающийся вид, не задумываясь о том, что же вижу перед собой. Какое еще состояние духа может быть приятнее?
Я думал, что никто не заметил моего вторжения. Вокруг царила тишина. Принимая во внимание обилие зелени, было слышно мало птиц, только вдалеке распевал дрозд. Вблизи дома не каркали даже вороны. А между тем, на улице был радостный май и вечер еще не стал поздним.
Через минуту я вышел из машины. Ступая по траве и мху, я дошел до конца террасы, украшенной каменными вазами. За домом виднелись только густые заросли: тис, вечнозеленый дубок, остролист. Туда вела подмокшая аллея.
С северной стороны на окнах были жалюзи и линялые шторы, но приятной расцветки. Если кто-то живой и увидел непрошенного гостя, то предпочел скрыться. Я вздохнул и пошел назад. Пустота сильнее говорила с сердцем, чем с разумом.
С удивлением я обнаружил, что машина не на месте, немного сдвинута…будто бы немного стосковалась по дому…когда остановилась перед верандой, поседевшая от пыли, как бакенбарды уже упоминавшегося мной мельника. Я пришел к выводу… абсурдно ошибочному… что дом необитаем, но в любую секунду может появиться владелец либо сторож. Я уже собирался сесть в автомобиль, но вдруг, будто по чьему-то приказу, повернул голову. Я увидел, что дверь открыта, и за шаг от порога стоит какой-то человек и спокойно рассматривает меня.
Это был мистер Блум. Он производил неизгладимое впечатление. Мужчинал выше шести футов ростом, статный и дородный, но одежда висела на нем, будто бы ее шили по устаревшей мерке. Он был одет в широкую и длинную черную куртку, жилетку и брюки цвета бронзы. Мое внимание привлекли его элегантные ботинки. Их украшало нечто, что показалось мне старинным орнаментом – имитация шнуровки. Это были отличные ботинки, произведение настоящего мастера.
Над красивым высоким лбом мистера Блума светилась лысина, но по бокам ее обрамляли густые волосы, а лицо окаймляла лохматая борода. Он откинул голову назад. Опершись рукой на ручку двери, он внимательно смотрел через сильные увеличивающие линзы очков.
Эта неожиданная картина сделала меня безмолвным. С минуту мы напряженно всматривались друг в друга. Его напряжение было более оправданным, чем мое.
Он смерил меня взглядом с головы до пят, пытаясь понять, кто я такой.
Его голос отозвался эхом на лужайке. Голос, как можно было догадаться по его виду, зычный, но несколько приглушенный – борода делала резонанс невозможным.
– Вижу, что Вас интересует мой дом, – сказал он. Приветствие было достаточно любезным, но тон необычайно безразличным.
Я высказал неуместные извинения, добавил несколько банальных фраз о живописном пейзаже и “вечерних эффектах”. Но в одном я был твердо уверен: даже на ранней стадии нашего знакомства в глубине моей души бушевало желание не продолжать нашего разговора.
Моя заинтересованность домом угасла в момент появления его хозяина. Мне хотелось уехать отсюда. Я почувствовал пустоту в нем, несмотря на его высокий лоб мыслителя. Так же как дом, который казался мне необитаемым, его хозяин казался лишенным живых интересов. И он, вопреки моим желаниям, уговаривал меня осмотреть дом. Приглашал пришельца. Он огляделся, вышел на террасу, и повседневным жестом протянул мне свою ухоженную, мясистую руку, будто бы хотел, чтобы я почувствовал себя “как дома”. Потом он с уважением осмотрел мой автомобиль.
Особого выбора у меня не было, поэтому я сделал несколько шагов назад и стал осматривать фронтон дома, окна с карнизами из красного кирпича, камин, видимый через окно. Дом лучился жизнерадостной простотой и достатком. Теперь я припоминаю ряд пустых гнезд ласточек под узкой стрехой. Но смотреть на это, вытянув шею, было утомительно, поэтому я вернулся на террасу.
Мистер Блум за все это время даже не пошевелился. Он был похож на провинциальный памятник позабытому викторианскому аристократу. Ноги в элегантных отполированных ботинках вместе, правая рука держит цепочку часов. Из-под толстых стекол его небесно-голубые глаза улыбались мне. Он намекал, что я должен войти, предложение невинное в своей сердечности, но более настоятельное, чем подразумевалось на словах. Оно действовало как соблазнительный запах приманки, завлекающий жертву в ловушку. В глазах, скрывшихся за толстыми стеклами, была удивительная настойчивость. Но почему я должен был ему не доверять? Судить лишь по внешнему виду, было бы ужасной ошибкой. Я уже собрался отказаться, но тут мистер Блум отступил и открыл двери. Единственный взгляд изменил мое решение.
За открытыми дверьми виднелся коридор, заглянуть в него было интересно. Он был не очень высоким, с замечательными пропорциями, облицованный деревянными панелями, с резьбой на пилястрах и карнизах. С потолка свисали три канделябра из зеленовато-серого стекла, похожего на превосходное мороженное, которое можно было купить только у Уотерфорда. Вечерний свет проникал сюда через не зашторенные окна, создавая ирреальную, сновидческую картину. Если бы коридор был пуст, то его вид бы завораживал, но он был абсурдно заставлен мебелью, хотя дорогой и красивой, но ее нагромождение лишало это место магии. Между мебелью был очень узкий проход. Такой узкий, что идущий по нему не мог все время ступать по полу. Это место напоминало антикварную лавку, подготовленную к ночному переезду. Соблазнивший меня войти в его дом, мистер Блум быстро продвигался вперед, жестом приглашая меня следовать за собой. Он даже не оборачивался, чтобы проверить, следую ли я за ним. Для такого дородного человека, хозяин двигался на удивление быстро. Когда я дошел до темного поворота коридора, он меня уже ждал, положив руку на ручку двери.
– Здесь моя библиотека, – сказал он так торжественно, будто я был богатым и долгожданным гостем, которому он хотел показать все свои сокровища.
– Минутку, – поспешно добавил он. – Кажется, я забыл закрыть двери.
Библиотека почти всегда напоминает мавзолей. Но эта комната солнечным утром должна была выглядеть как будуар юной девушки. Но я пришел сюда вечером. На полу лежал потертый персидский ковер, на котором стоял массивный стол. Гигантские кресла были оббиты красной кожей. На стенах, между книжными полками, висели несколько рисунков и меццо-тинто. С одной стороны комнаты книги были сняты с полок и уложены в аккуратные, удобные для переноса стопки.
С другой стороны находился высокий камин, отделанный резным кафелем, на котором был тот же узор – пеликан, кормящий птенца. Я смотрел во французское окно в тот момент, когда вернулся мистер Блум.
Он продолжал  с неопределенным видом улыбаться,  подвергнув меня еще одному внимательному и неспешному изучению. В этот момент наиболее бросающимся в глаза его отличием, кроме толстых очков, была болтающаяся на цепочке гинея. “Брюки бронзового цвета”, – подумал я, – “Приятель, почему именно бронзового? Почему бы не носить одежду более подобающего покроя?”
– Вы любите читать книги? – пробормотал он апатичным приглушенным голосом. Мы начали ничего не значащую приятную беседу о преимуществах, которые дает образование.
Он сопровождал меня от полки к полке, но только для того, чтобы поддержать разговор. Он меня задержал для каких-то своих целей и всячески препятствовал моим попыткам покинуть этот дом.
В конце концов, я протянул руку и, не обращая внимания на его протесты, вышел из библиотеки. Свет дня угасал, и в сумерках масса мебели в коридоре производила удивительное гнетущее впечатление. Мистер Блум шел за мной, и, заикаясь, протестовал и жаловался, что я не хочу уделить ему и минуты своего времени.
– Комнаты наверху… сад … мой фарфор.
Несмотря на это, я был тверд, и открыл входные двери. За ними в полумраке печальная, словно кокер-спаниэль, измученный долгим ожиданием своей хозяйки, стояла моя машина.
Я уже совсем собрался покинуть это место, не попрощавшись с хозяином пожатием руки, когда обнаружил, что ключ от машины исчез. Такие неожиданные происшествия всегда выводят из равновесия.
Я порылся в карманах, вышел из машины, и вновь обыскал карманы. Напрасно. В дополнение к неприятностям, я не помнил, чтобы доставал ключ где-то. Я оказался в смешной и тяжелой ситуации одновременно. Вспоминая каждый свой шаг, я уставился на клумбу и свисающие над ней ветви каштанов. Через мгновение я обернулся и посмотрел на мистера Блума. Держа перед собой пухлые руки и склонив голову на бок, он с отцовской тоской следил за моими упражнениями.
– Куда-то ключ запропастился, – прокричал я, будто хозяин был глухим.
– Это так важно? Может Вам что-то принести? Воды? Немного смазки?
Слово “смазки” он произнес с такой смешной интонацией, что у меня лопнуло терпение.
– Ключ от машины! – резко сказал я. – Автомобиль неподвижен, абсолютно бесполезен, пока… Мне очень жаль, – я начал осматривать террасу и цветник.
Мистер Блум наблюдал за мной с материнским вниманием.
– Уже час назад должен был быть дома, – простонал я.
– Вот незадача! О, Боже! Как мне жаль! Но и моя память… рассеянность. Может, мистер Даш, вы случайно положили его в карман?
Я уставился на него. Вопрос, достойный идиота, но у него было достаточно рассудительности, чтобы прочитать мою фамилию на папке.
– Где здесь ближайший городок? – я почти визжал.
– Ближайший, – повторил он, – ах, ближайший! Надо подумать. Ближайший городок… Наверное, Варштат. Хороший вопрос. Войдите. Надо посмотреть карту, да карту. Вы так не считаете? Это лучший способ. Совершенный.
Я засунул руку в кожаный карман автомобиля и достал свою карту. Но только совиные глаза могли разобрать, что на ней написано. А мне не пришло в голову зажечь фары. Альтернативы не было. Я пошел за мистером Блумом в дом, в его кабинет. Мы зажгли пару свечей и подошли к столу, чтобы рассмотреть карту. Никогда прежде и никогда в будущем мы не подходили так близко друг к другу.
Положение было абсурдным. От Монтрезора до ближайшего городка было не меньше четырех миль. До ближайшей железнодорожной станции, и то лежащей на боковой ветке, было семь миль.
А этот старик буквально фаршировал меня бесполезными советами и предложениями о помощи. При этом он был очень доволен и радовался сложившейся ситуации. В доме не было даже слуги, который мог бы отнести телеграмму в городок – если телеграмма могла бы помочь хотя бы в малейшей степени. Я поспешно и неправильно сложил мою карту и понуро сидел в кресле. Мистер Блум после мозгового штурма учащенно дышал.
– Но почему вы беспокоитесь? – переспросил он почти умоляющим тоном. – Почему? Это непредвиденное происшествие, но в нем нет ничего особенного. Ничего особенного. Мне доставит удовольствие, если вы останетесь на ночь в моем доме. Только удовольствие, заверяю вас. Не говорите ничего. Вы не доставите мне ни малейшего беспокойства. Этот старый дом… Что за неприятное происшествие. Они должны делать большие и более тяжелые ключи. Абсурдно. Но я ничего не понимаю в технике.
Он склонился надо мной, тяжелый и неуклюжий, и говорил почти испуганно.
– Если быть откровенным, дорогой мой молодой человек, не могу жаловаться, что произошел случай, благодаря которому я смогу дольше наслаждаться вашим обществом. Мы оба – книжные черви.
Я запротестовал, поднялся со стула, и еще раз обыскал карманы.
Он склонил голову в своем своеобразном стиле.
– А! Понимаю, в чем дело. Пусть вас это не печалит. Да, да. Отсутствие привычных удобств. Я это признаю. Но моя домохозяйка всегда готовит еду, чтобы хватило на двоих. Просто так она привыкла, мистер Даш. Обычай, такой же сильный, как инстинкт у животных. А вместе с тем… почему бы и нет? Я сам пошурую в кладовой. Еда будет не в едином стиле, но вкусной. – Он выпрямился. – А тем временем, почему бы вам не осмотреть мой сад, пока не стемнело?
Голос его стал еще более монотонным. Лицо хозяина дома застыло.
Я почувствовал себя осажденным. Протест ничего бы не дал, и стал был проявлением невежливости.
Мистер Блум открыл окна.
Внутренне закипая, я тяжелыми шагами вышел на террасу, а он ушел “добывать провизию”. Я видел уже в воображении его толстые очки, направленные на тарелки с различной снедью в кладовой. Но что с ним не так? Почему его фигура, такая массивная, производила впечатление чего-то мимолетного, нереального? Что является сутью этого человека? Наверное, что-то внутри него, не связанное с физическим обликом.
Когда я находился в его обществе, его физическая сторона заслоняла личность, как конь на охоте привлекает больше внимания, чем крадущийся охотник. А охотник в этом случае очень старается не вспугнуть добычу.
Эти сладкие соблазняющие тона!
Но, что, что он мог от меня хотеть? Кого ждал, притаившись возле окна? Почему живет один в этом огромном доме? На все эти вопросы мог ответить только мистер Блум.
Только какие-то удивительные представления, а, возможно, хорошее воспитание, не позволили мне расспросить его самого. Что за нонсенс!
Утомленный этими размышлениями, я начал рассматривать то, что попалось на глаза. Я смотрел в северном направлении. Небо лоснилось стеклянным блеском.
Спокойный закат уже угас. Вечерняя звезда, казавшаяся серебряной, плыла на голубовато-серой волне облаков, шедших на запад у самого горизонта. Темно-фиолетовый ландшафт выглядел мрачновато, а через 100 ярдов в том направлении отсвечивало белым озеро. На озере обитали дикие птицы. Но я не слышал их криков, даже чаек.
Сад, раскинувшийся передо мной, замыкала стена густо растущих деревьев. При ближайшем рассмотрении стало ясно, что здесь работал прекрасный садовник. Год за годом он должен был подрезать ветки, создавая птиц, луки, грибы, формируя из деревьев обелиски. Сад очаровывал свежестью своей зелени. От мистера Блума не могли уйти все слуги. Но именно сейчас никого не было. В темноте не было никакого света, никто не двигался, не слышались голоса. Тишину ночи нарушал дальний тихий крик козодоя. Это птица лесного одиночества. Однако я знал – ночью взойдет луна, вылетят совы и споют мне колыбельную. Откуда же взялось это неприятное предчувствие, это внутреннее беспокойство?
Я неожиданно обернулся – показалось, что слышу шаги за спиной. Я ошибся – кроме меня, здесь никого не было. Мистер Блум еще продолжал что-то искать в своем подвале.
Я просто не мог поверить, и в последней отчаянной попытке найти ключи, вновь ощупал все карманы.
В этот раз мне помешал мистер Блум. Он вошел, вытянув руки перед собой. Такой гостеприимный, как член церковного совета на приходском собрании. Он проводил меня к столу, пространно объясняя, что с тех пор, как живет сам, не пользуется столовой на втором этаже.
– Правду говоря, я собирался покинуть этот дом, – сообщил он мне, – как только… придет подходящее время. Тем временем обитаю на первом этаже. Ежедневная жизненная рутина, мистер Даш, прекращает перемены, которые очень редко приносят нам радость. Эта жизнь как на пикнике сначала радовала этого беднягу, моего секретаря.
Он остановился на пороге комнаты, в которую меня вел. На длинном дубовом столе горели несколько свечей и был накрыт обед. Комната, которая была немного меньше, чем библиотека, вмещала почти столько же книг. В ней были  толстые шторы, которые не пропускали свет извне.
– Я должен пояснить, – сказал он, положив мне руку на плечо, – что мой секретарь покинул меня. Оставил. Он умер. – Он будто бы ждал от меня сочувствия, внимательно рассматривая мое лицо, на котором в этот момент не отражались никакие эмоции. Без подготовки нельзя даже сымитировать сочувствие. Он оглянулся в коридор.
– Это большая утрата, – сообщил хозяин дома. – Мне его очень не хватает. Но мы не можем позволить, – сказал он более веселым тоном,- чтобы личные чувства помешали нам насладиться этой скромной трапезой.
Снова мистер Блум доказал, какой фальшивой была его оценка реальности. Это не была скромная трапеза.
После холодного бульона хозяин подал двух цыплят, чье нежное мясо было полито белым соусом, и очень элегантно украшено дольками огурцов, редиски, трюфелями и другими грибами. Салат из спаржи был холодным как лед, возле него стояла тарелка с безе и желе из вина цвета янтаря, покрытое кремом. Пили шампанское. И только моя сдержанность не позволила нам опорожнить и вторую бутылку.
Время между блюдами и бокалами мистер Блум посвящал разговорам на общие темы. Предпочтение он отдавал восклицательным предложениям. Он сумел объять большую часть своей биографии. Хозяин рассказал о своем детстве в Монтрезоре. Это поместье принадлежало его семье уже около 200 лет. Несколько последних лет мистер Блум жил в доме вместе со своей единственной сестрой.
– Вот она! – выкрикнул хозяин, указывая вилкой на картину, висевшую справа от камина. Я посмотрел на нее. Но она смотрела в другом направлении, и встретиться взглядом с портретом не удалось.
Мне казалось неправдоподобным, что эти двое могли когда-то быть детьми, вместе играть, хохотать, драться и мириться. Даже если бы он сумел вообразить умершую леди с портрета маленькой девочкой, никакой фантазии бы не хватило, чтобы превратить мистера Блума в мальчишку. Когда я уже перестал ломать себе голову над этим, вместе с гостеприимным хозяином отставил желе и принялся за камамбер, рассказ мистера Блума о его секретаре звучал почти жалобно.
– Он был незаменимым помощником в моих литературных трудах… сам по себе очень скромный… не хочу вас утомлять… это только незначительное ответвление моих интересов. Незаменимый. Мы, конечно, расходились во взглядах. Нет двух людей, которые бы смотрели одинаково на одни и те же вещи. Короче говоря, на оккультизм. Он проявлял необычную смекалку, – мистер Блум положил левую руку на стол. – Не противился этому. Нам удалось добиться очень интересных результатов в наших скромных экспериментах. Они бы вас удивили.
Напрасно я старался благосклонно выслушивать эти признания. Свет свечей действовал чуть отупляющее, если, будучи гостем, смотреть сквозь него на хозяина, а мистер Блум сидел прямо напротив меня.
– По моему мнению, – продолжал талдычить хозяин, – его плохое состояние здоровья никак не связано с нашими изысканиями. Я и правда не хотел, чтобы он это делал собственноручно. Искренне могу вас заверить, что в таких дела лучше использовать разум, волю и предусмотрительность двух человек, а не одного. Доктор Понсонби…должен пояснить, что доктор Понсонби – мой врач. Он же заботился о сестре во время ее последней болезни, он живет довольно далеко от нас, но он согласился уделить нам свое свободное время. Насколько я могу понять, он не сильно удивился, когда пришел конец, хотя это произошло неожиданно. Моего секретаря, мистер Даш, нашли мертвым в кровати… то есть, в спальне. Если бы моя воля, то я бы хотел, – он вновь откинул голову назад, и вновь его глаза, блестящие как агаты, смотрели на меня через серебряный свет свечей. – Если бы моя воля, то я хотел бы умереть быстро, если уж пришла пора умирать.- Он протянул руку и вновь наполнил свой бокал шампанским.
– Не собирался это предлагать, поскольку хочу, чтобы это случилось быстрее. А вы, – добавил он весело, – который прожил едва ли третью часть моих лет, наверняка очень не хотите, чтобы это с вами случилось.
– Вы имеете в виду смерть, мистер Блум?
Борода хозяина вновь нырнула под воротник.
– Именно. Но тут надо понимать, что есть несколько разновидностей смерти. Во-первых, надо принять во внимание тело, во-вторых то, что остается, хотя сейчас…Ну, что же… вы можете иметь свое мнение об этих материях.
Мистер Блум был особенным собеседником. Он был похож на хитрого человека, ведущего переписку, не обращая внимания на не интересующие его либо затруднительные вопросы, но с ловкостью шимпанзе, резвящегося в родных деревьях, перескакивающего с не нужной ему темы на другую, хотя и для перехода к ней не было никаких причин.
Уже в начале этого тет-а-тета у меня появилось подозрение, что он потому так мило принимал случайного гостя, взявшегося неизвестно откуда, что жаждал с кем-нибудь пообщаться.
Дальнейшее показало, что я был прав лишь частично, но тогда я уже понял, почему ему не хватает общения, обычного людского общения. У меня сложилось впечатление, что ему наскучил его секретарь еще до того, как тот умер.
– Признайте, мой дорогой молодец, что видение мира глазами больного, особенно длительное время, очень мучительно. Болезнь порождает определенные пристрастия, временами неприятные для окружающих. У меня не было счастливой молодости, я долго занимался самокопанием, принадлежал, как сейчас выражаются, к интровертам. У меня всегда были самые добрые намерения, я старался не ломаться когда… когда был среди людей. Моя сестра его никогда не любила. Но, она сама была жертвой приличий, которые для определенных кругов являются линией обороны. У нас было много общих интересов, у меня и моего секретаря. На них и зиждилось наше сотрудничество. У него были свои взгляды и временами…- он снова наполнил бокал.- О, да, он отстаивал их с большим упрямством. У него было мало внутренней силы. Он начал копаться, колебаться, сомневаться, злиться… да и меня тоже злить, конечно… например, когда делали интересные выводы. Вы наверняка знаете общие принципы? – Он смотрел на меня, но не затем, чтобы я отвечал на его тирады. – А знаешь, ведь это так…- И он начал долгий и нудный рассказ о досках для спиритических сеансов, автоматическом письме, стуке по тарелкам,  эктоплазме и обо всех вещах, которые меня не интересовали, но были так любимы оккультистами. На его красноречие ничто не могло повлиять. Он не обращал внимания на то, что я делаю, даже на явное зевание. Оказалось, что болезнь легких стала главной причиной преждевременного ухода секретаря. Но если этот молодой человек каждую ночь должен был выслушивать подобные излияния, то раздражительность и тоска могли бы довести его до смерти.
“Каким чудом”, – спросил я мысленно сам себя, – “он так долго терпел мистера Блума”.
Я просто перестал его слушать. Поток слов прервался. Мистер Блум положил руки по обе стороны тарелки и молча смотрел на меня сквозь свои толстые очки.
– Может и вам не совсем чуждо мое хобби? – спросил хозяин дома.
На самом деле, оно действительно не было мне совсем чужим. В моем детстве и молодости у матери была подруга – мисс Элтогуд. В нашем доме существовало неписаное правило, что надо выказывать ей почтение и привязанность. Бидула – ей не повезло в жизни – снимала меблированную квартиру на верхнем этаже в Уэстбурн Парке. Она была высокой, худой и чувственной. Ее интересовали огромные дела этого мира. Даже сейчас я могу услышать ее слова: “На том берегу, мой дорогой Чарлз”, “В другой плоскости, Чарлз”, “Когда уже умру”. С учетом этой давней дружбы, думаю, что только поэтому мы ходили к ней на чай. Мы сидели все вместе, через окно влетал жар с раскаленной солнцем улицы, она принесла ненавистный мне круглый викторианский столик, бутылку вина и картонку, на которой был написан алфавит. Она задавала вопросы кому-то невидимому, раздражительному и полубезумному. Мисс Элтогуд дрожала от страха или краснела от возбуждения и триумфа. Вынужден признать, что хотя она никогда осознанно не манипулировала тем противным стаканом вина, путешествовавшим по полировке столика, и мисс Элтогуд никогда не готовила ответы заранее, мы их получали и не раз ответы становились сенсациями. Эти “спиритические” ответы, появлявшиеся под огнем сыпавшихся вопросов, были непонятно интеллигентны, при этом, в высшей степени не умными и пустыми. По этой причине, первое же упоминание этой темы отбило аппетит к холодному цыпленку, спарже, желе и шампанскому. Кроме всего прочего, пограничная стена с “тем светом”, из которого, как говорил известный поэт, не вернулся ни один путешественник, должна быть намного длиннее Великой китайской стены, и не все ее врата ведут на равнины спокойствия, рая или мест, хотя бы сносных для человека. Я наконец-то объяснил хозяину дома, что мой интерес к спиритизму умеренный.
Взгляд его выразительных голубых глаз, слабо освещенных светом свечей, побудил меня к более подробному ответу, чем тот, я изначально намеревался дать. Я признался ему, что не переношу данной темы.
– Я убежден, – заверил я его, – что если эти ответы, выводы, или как там вы их называете, не идут из нашего подсознания – это термин также вызывает у меня сомнения – то в этом случае они являются результатом деятельности чего-то или кого-то еще более “под…”, чем оно само.
– Из собственного опыта я немного знаю об этом. Но невежество придает силы. То, что услышал из этого источника, – признался я, – о будущем, ожидающем нас, когда мы покинем наши тела, будит во мне сожаление, что все не кончится одновременно с жизнью. Я не утверждаю, что ни в чем нельзя разобраться, и не утверждаю, что однажды все зайдет дальше, чем предполагалось изначально, – лихо ораторствовал я, – но, по моим убеждениям, процедура, проделанная таким образом, просто глупая и опасная трата времени.
Глаза его не дрогнули, он не склонил головы.
– Дорогой мистер Даш, – ответил хозяин дома, – меня заинтересовало то, что вы сказали. Это удивительно! Интересно! Поучительно! Да, да! Превосходно! Вы говорите, что ничего об этом не знаете. Ах, так! И что это глупо и опасно. Ах! Почему бы и нет? Опасно! И я скажу свое словечко: здесь, мой дорогой, мы находимся в самой гуще, в самом очаге. Лишь одной вещи хотел бы я избежать, – он осмотрелся, толстые стекла очков блеснули в отсвете свечей, – а именно, принятия шагов для введения вас ммм… в наши тайны. Нет, пусть все идет само собой.
Он говорил спокойно, выражение его лица не менялось, только толстые пальцы слегка подрагивали. Но хозяин побледнел от ярости. Мне даже показалось, что от гнева его волосы по сторонам головы встали дыбом.
– Невежество – это счастливое состояние, мистер Даш. В этом состоянии пребывали наши предки, не так ли?
И тогда я, как последний глупец, дал гневу вести себя, и рассказал ему о мисс Элтогуд. Он выслушал со спокойной усмешкой.
– Понимаю, профессиональный медиум, – сказал он, пожав плечами, – как это банально!
Я горячо защищал сентиментальную подругу нашей семьи.
– Эта старая гувернантка! – второй раз за вечер хозяин дома впал в ярость. – Но не бойтесь, мистер Даш, ее нет в списке моих гостей. Тут бывают глыбы, настоящие глыбы. – Говоря это, он протянул руку и схватил кость цыпленка, которая лежала на моей тарелке.
– Иди сюда! – заорал старик. – Давай, иди сюда! – Он наклонился так, что его голова исчезла под столом. Пес желтоватой масти, о присутствии которого под стулом в углу комнаты я до этой минуты не догадывался, схватил кость, сверкнул глазами и помчался к своей лежанке. Через секунду тишину нарушал только хруст разгрызаемой кости.
– Такой лакомка! Ты обжора! – растроганно сказал ему мистер Блум. – Ну, и где Стив? Разумность животных, мистер Даш. – Его голос доносился из-под стола. – Концентрируется в животе. А если бы она могла вознестись на вершины человека, то оказалось бы, что причины его поступков точно такие же.
Я не сразу нашел, что сказать. Он воспользовался моментом и улыбнулся мне.
– Нет, нет, – сказал он. – Я не собираюсь с вами спорить. Я очень рад вашему обществу. Ну что же, не нужно никого вовлекать в мои исследования, если они ему не интересны. Мои интересы редко сталкиваются с признанием. Эта собака могла бы многое рассказать. – Хруст кости вторил его словам. – Правда, шалун? Но где Стив? Хватит, приходи!
Хруст смолк. Пес вернулся на свое место.
– А сейчас, мистер Даш, – сказал хозяин поместья, – если вы уже достаточно насытились, оставим эти объедки. Последние несколько лет я не хотел, чтобы слуги стесняли меня в доме. Чуждый элемент. Я вас заверяю, что в действительно важных делах они дальше от нас, чем этот гультяй в углу комнаты, Ченкс. Правда. Старый Дьявол? – обратился он к своему любимцу.
– А сейчас, – мистер Блум достал старинные золотые часы. – Девять часов. Хм. Именно девять. Перед нами долгий вечер. Поверьте, я очень благодарен вам за компанию, жалею только… Вижу, что вы простили старику его грубость.- Когда он произносил последнее предложение, в его голосе звучали тона, вызывающие сочувствие.
У него был хороший аппетит, выпил не меньше четырех бокалов шампанского, но встал из-за стола чем-то подавленным, и шел, загребая ботинками, будто бы резко постарел за последние 10 минут.
Он провел меня, неся в руках фонарь. Перед уходом из-за стола он погасил три свечи. Через высокие французские окна его кабинета в дом проникал свет Луны. Слабый запах весенней почвы насыщал воздух – одно из окон кабинета осталось открытым. Он остановился и огляделся.
– Единственным животным, – пробормотал он, – которого я не переношу, является кошка. У котов своя история, уходящая в глубь веков. А мы видим ее при совершенно иных обстоятельствах. Да, да. – Говоря это, он прикрыл и запер дверь, опустил жалюзи и закрыл створки.
– А сейчас, мистер Даш, что будем делать с вашей комнатой? – он стоял и смотрел на меня. – Может, комната моего секретаря? Подойдет ли она вам? Он любил удобство. Да у него были пристрастия и предубеждения. Как я говорил раньше, в комнатах наверху нет мебели, но мы могли бы принести туда раскладушку. Ну и … воды для душа. Я буду спать тут.
Он прошел через комнату, и раздвинул шторы, висевшие между книжными шкафами. Но было темновато, чтобы я мог что-то рассмотреть.
– Комната, которую я вам предлагаю, находится на этом же этаже, чтобы, в случае необходимости, я не оказался слишком далеко. Ладно? Тогда прошу. – Он умолк. Хозяин провел меня в коридор и остановился у третьей двери слева. Он стоял перед ними так долго, что казалось, что ждет разрешения войти. Я вошел за ним.
Комната с высокими потолками, служившая спальней и гостиной. С лиловыми шторами и обивкой мебели. Окно было закрыто, воздух – душным, со сладковатым привкусом. В углу слева от окна, в которое заглядывала Луна, стояла кровать. Я сел на нее, и в слабом свете свечей и Луны попытался осмотреться. Я уверен, если бы не знал, что хозяин комнаты отправился в свое окончательное путешествие, я бы не обнаружил ничего странного в тиши и пустоте этой комнаты. Однако…Ну что же, днем я встретился с приятелем, который едва не попал под косу Смерти, а эти четыре стены, эти цвета, эта библиотека, этот стол, это окно – это были последние вещи на Земле, которые видел секретарь мистера Блума прежде чем отправился в путешествие, из которого не возвращаются.
Мистер Блум наблюдал за мной. Думаю, что, если бы ему позволил, он бы закрыл шторами и эти окна.
– Я не хотел бы на вас давить, но это действительно единственная комната, которую я могу предложить.
Я поблагодарил хозяина, и заверил его, что меня все устраивает.
– Отлично! – выкрикнул мистер Блум.- Великолепно! Сомневаюсь вот только… Вы знаете, временами люди бывают так впечатлительны. Вы найдете меня в кабинете, и уверяю вас, что определенные темы уже не всплывут в нашем разговоре. Я не буду говорить об этом. Если пойдете направо по коридору, это будут третьи двери с правой стороны. О, едва не оставил вас без света.
Он зажег свечу на трюмо секретаря и вышел. Я стоял и смотрел в окно.
“Мистер Блум, несмотря на свое необычное красноречие, очень скрытный старик”, – подумал я. Я понимал, что задержал он меня здесь не из-за моих прекрасных глаз, и не только для того, чтобы не проводить еще один вечер в одиночестве. Хотя по нем и не скажешь, этот пожилой человек находился на грани нервного срыва. Не мог вынести одиночества, хотя еще недавно достижение его было смыслом жизни этого человека. Мне показалось, что он не чувствовал отсутствия своего секретаря. Наоборот. Говорил о нем с презрением. Помнил о двух вещах, которые, по его мнению, нельзя прощать: о каком-то конфликте между ними и о том, что мистер Чемпнис покинул его без предварительного уведомления – разве может им служить болезнь легких. Я взял одну из свеч и стал осматривать книги. В основном романы и немного поэзии. Стоял здесь целый ряд рукописей с переплетами из свиных шкур с надписями на корешках “Записки”. Я подошел к столику. Здесь было немного интересных вещей: не заведенные часы, чернильница с высохшими чернилами, потемневшая серебряная рюмка и пара книг – “Сентиментальное путешествие” Томаса Кемпеса в переплете из мягкой кожи. Открыл книгу и прочитал на первой странице посвящение “Дражайшему Сиднею от любящей мамы”. Почувствовал себя так, будто меня поймали на краже.
– Жизнь не должна заканчиваться так, – я услышал таинственный тихий голос, доносившийся из пустоты. И закрыл книгу.
В ящичке письменного стола были только конверты и писчая бумага с надписью “Монтрезор”, и толстая общая тетрадь с надписью “С. С. Чемпниз. Дневник”. Я осмотрел обложку, а затем открыл на последней записи, сделанной шестью неделями ранее.
Я увидел всего лишь несколько начерканных слов:
“Не я, в любом случае, не я. Даже если бы мог…” Чернила были размазаны и отпечатались на следующей пустой странице. Эти несколько слов, написанных женской рукой, натолкнули меня на мысль о заклятии. Показалось, что секретарь мистера Блума раскрыл мне свою тайну. Я закрыл тетрадь и вышел из комнаты. Когда я пришел в кабинет, то с удивлением увидел, что в камине ярко горит огонь, а перед ним стоят два кресла, придвинутые хозяином. В одном из кресел он и сидел. Снял очки и, казалось, дремал. Но, услышав мои шаги, он открыл глаза. Наверное, только отдыхал.
– Я надеюсь, что вы нашли все, что нужно, мистер Даш, – сказал он.
– В данных обстоятельствах…
Он говорил громко, будто находился далеко отсюда, но затем тихо добавил:
– Одного нет: пижамы. Правда, в его комоде есть несколько на ваш выбор. Это факт, что мой секретарь был немного тщеславен. В этом нет ничего плохого, ничего плохого. Красивые перышки, мистер Даш.
Благодарение Богу, я не часто должен был проводить целый вечер в гостях у кого-то чужого, кому, к тому же, не доверял. Дело в том, что не только поведение мистера Блума что-то скрывало, но и глупость некоторых его высказываний поражала ненатуральностью. Ненатуральностью, которую редко встретишь, и которая опасна. Сам дом, “Монтрезор”, отличался жизнерадостной простой. Он излучал спокойное очарование архитектуры 18-го века. Оно чувствовалось в каждой черточке, в каждом элементе орнамента.
Влюбиться в дом можно было с первого взгляда, как в прекрасное лицо. Но затем… взгляд в эти глаза! Они пробуждали сомнения и отвращение. Можно ли эти ощущения подкрепить доводами? Они недоступны объяснению с помощью всемогущей Науки, как и множество других вещей, лежащих вне пределов людского разумения. Присутствие мистера Блума на званом обеде могло бы оказаться занимательным и забавным. Делал, все что мог, чтобы быть интересным. Он много читал, даже редкие книги. У него широкий круг интересов.
Мы поговорили о музыке и об искусстве. Чтобы доказать какую-то свою абсурдную теорию, касающуюся искусства, он приносил папу за папкой, полных рисунков и графиков, чтобы доказать правильность своего радикального мнения насчет музыки, сыграл несколько фрагментов Дебюсси и Равеля. Мы говорили о случайности, о мечтах, о болезнях и наследственности, коснулись проблем женщин и тут же перескочили на что-то другое. Он не хотел говорить о жизни, этом “эпизоде в неприветливом окружении”, похвалы Фавру он быстро прервал, чтобы перейти к проблеме боли.
– Мистер Даш, мы слишком много переживаем по поводу боли… и из-за причинения боли. Только при упоминании об этом меня бьет дрожь. И как это не по-христиански.
Он посмотрел на меня, и я понял, что он хотел так или иначе вынудить меня ответить на эту тираду. Но я уже стал осторожнее и сказал только, что применение философии этого толка должно начинаться дома.
– Вот именно! Хороший ответ! Вместе с Любовью к ближнему, сидящей у камина в чепчике и утренних туфлях. Да, я вижу ее, вижу ее! Однако, в этот раз и вы согласитесь, что неоднократно рассудок терялся в чувствах и эмоциях, и чей-то мозг вполне может превратиться в мисочку с мыльными пузырями. Человек – существо чувственное, но хотя бы след, малая толика разума могла бы пригодиться? Не так ли?
Несколько позже, во время дискуссии о развитии людской мысли, он неожиданно спросил, не хотел бы я сыграть в карты.
– Почему бы и нет? Может в шашки? Это очень недооцененное развлечение.
Все его красноречие, прекрасное настроение казались неестественными, хорошо отработанными. Он создавал видимость, чтобы привести меня в хорошее расположение духа, а может, и себя тоже. В этом был какой-то автоматизм, какой-то трюк. Его ум действовал как тибетская молитвенная мельничка. Его внимание разделялось между разными вещами. По крайней мере, одно из его длинных узких ушей всегда направлено в другую сторону. В конце концов я задал вопрос, который крутился у меня на языке почти с самого начала беседы – ждет ли он еще гостей?
В этот момент он был повернут ко мне спиной. Он искал в буфете рюмочки, которые должны были дополнить кувшинчик с виски. Он медленно повернул ко мне голову.
– Гостя? Вы меня удивляете. Здесь? Это сельское затишье, мистер Даш, это не Блумсберри или Мэйфэйр. Вы меня позабавили. Гости! Благодарение Богу, нет! Будьте со мной откровенны. Вернемся на несколько часов назад. Вы приехали, осмотрели дом, но не ожидали теплого приема. Негодный житель Монтрезора застал вас врасплох. Прошу это признать. Так было. Почему бы нет? А вдруг именно вы были тем гостем, которого я высматривал? Ну как? Существуют предчувствия, ожидания, опасения, которые добавляют красок жизни.
– Да, я согласен.
– Я чувствовал. Терпеливо, терпеливо. В назначенное время красивый автомобиль подъехал к воротам Монтрезора. Вы задержались. Я сказал: “Это именно оно”. Наконец-то общество, дискуссии, переговоры, а может даже спор. Почему бы и нет? Мы живет в одном полушарии. Ясно, как божий день. Я предвидел ваше решение, так как пастырь, наблюдая за красным закатом, предвидит паводок. Я сошел вниз и вот результат. Мы встретились.
Мой ответ был чуть более резким, чем я намеревался. Заверил его, что, если бы не потерял ключ, не задержался бы тут ни на минуту.
– Я не хочу, чтобы меня ждали в незнакомом мне месте. – Это прозвучало грубо.
Он кашлянул и пожал плечами. Я его позабавил.
– Ах, но не будем забывать, что такие мелкие происшествия являются частью всеобъемлющего плана. Процесса, формирующего конец, как сказал поэт.
– Какого всеобъемлющего плана?
– Мистер Даш, когда вы стреляете в меня такими вопросами, как пулями из револьвера, я не могу собраться с мыслями. Это меня нервирует. Прошу вас, давайте не будем относиться друг к другу, как свидетелям в зале суда. – Тут кошачья улыбка появилась на его лице. – Или к узнику на скамье подсудимых. Может, немного виски? Чуточку? Наверное, это каприз. Но одной из раздражающих черт моего секретаря, мистер Чемпниза, для меня было его отвращение к алкоголю. 300 фунтов ежегодно, мистер Даш. Не меньше. На всем готовом. Никаких расходов, только на книги, зубной порошок, бензин к мопеду, который фактически был его боевым конем. И на алкоголь, вот тебе пожалуйста. Что за слово! Что за навет! Эти специалисты! Содовая вода или “Аполлинарис” (минеральная немецкая вода – примечание переводчика)?
В отчаянии я выпил стакан, и встал, чтобы уйти. Ничего не вышло! Украдкой посматривая на часы, мистер Блум под разными поводами удерживал меня в кабинете, хотя было уже за полночь. Беспокойство, которое я заметил раньше, становилось все более очевидным, хотя хозяин все больше старался его скрыть. Он говорил все больше, и все более невпопад. Если бы он выступал на сцене и играл самого себя, не мог бы более мастерски импровизировать. Он даже не прикидывался, что слушает мои скупые ответы. А когда хозяин дома замолкал, то только для того, чтобы думать о чем-то другом, что всецело приковывало его внимание. Время от времени, будто бы подчеркивая сказанное, Блум вставал из своего кресла и делал вид, что ищет какую-то книгу, подходил к дверям. Он задерживался у дверей, а затем вновь раздался его голос. Но однажды задержался у дверей и долго к чему-то прислушивался.
– Это соловей, а может и пара, – пробормотал он, – но скажите мне, мистер Даш, это только мне кажется. Или вы тоже слышите далекий стук? В доме, таком большом, как этот… есть дорогие вещи… постоянно пишут о кражах. Никогда не скажешь.
Я спросил с неуместной иронией, есть ли тут что-то, достойное внимания.
– А ваши приятели никогда не стучали по собственной инициативе? Думаю, что хотя бы это могли бы для вас сделать.
– Сигнал, парочка стуков, – спокойно повторил он. – Как это?
– С того света.
– Что? – Он резко меня прервал. Лицо хозяина дома побелело. Единственной причиной этого было царапанье в двери, означавшее, что его любимцу надоело одиночество в столовой, и он хотел бы присоединиться к хозяину. Но мистер Блум дверь не открыл.
– Убирайся! – заорал он.- Уйди прочь! На свое место! Этот пес, мистер Даш, это больше, чем человеческое существо…или, скажем так, меньше.
Слова были вполне спокойными. Но, несмотря на густую бороду, было видно, как дрожат губы хозяина. С меня было достаточно, и я решил поступить по-своему. Он провел меня до дверей кабинета и протянул руку.
– Если случайно, – почти прошептал мистер Блум, – ночью вам что-то понадобилось, вы знаете, где меня искать. Я буду спать тут, – он указал рукой.- Но, мистер Даш, я плохо сплю, – он положил мне руку на плечо просительным жестом, с извиняющейся усмешкой.- А временами короткая спокойная прогулка очень хороша перед сном. Может быть, пойдете со мной. Сделали бы мне приятное. Но нынешней ночью я уже ни на что не надеюсь.
Он вновь закрыл дверь.
– Вы когда-то использовали именно это средство против бессонницы? Свежий прохладный воздух? Или твердого печенья для улучшения кровообращения? Но молодой человек… нет! Машина выглядит новой. Моя домохозяйка приходит в шесть. Завтрак, я надеюсь, будет в полдевятого. Она безумно пунктуальная женщина. Сокровище. Но слуги в целом! Не переношу всей их расы! Спокойной ночи, спокойной ночи. И предостерегаю Вас: никаких “Протоколов”.
И даже после этих слов он не оставил меня одного. Тяжело дыша, он поспешил за мной и схватил за рукав.
– Мистер Даш, хотел бы отметить, что никогда не пытался обратить кого-то. Фрукт, я могу это утверждать, недозрелый и больной, может неожиданно сгнить. Кроме того, мой секретарь не умел упорядочивать факты. Именно поэтому я вспомнил о “Протоколах”. Возможно, он не был лишен писательского таланта, но у него не было метода. Именно так. А сейчас, конечно, вам пора идти. Наши посиделки завершились. Однако, кто знает? Конечно. Это не имеет значения. Что должно прийти, придет.
Наконец-то я освободился. Но почти сразу же его шепот настиг меня в коридоре.
– Вам нет необходимости вести себя осторожно, если я вам понадоблюсь. Здесь нет детей или больных. Желаю хорошо выспаться.
Я поставил фонарь на стол, закрыл двери комнаты мистера Чемпниса, тихо повернул ключ в замке, а затем сел на кровать, желая все обдумать. Но легче хотеть, чем выполнить!
Я чувствовал облегчение от того, что наконец-то оказался один. А накручивая часы, почувствовал неудовлетворение – еще столько времени отделяет меня от остального мира.
Я открыл окно и выглянул во двор. Лужайку видеть он не мог. Соловьи мистера Блума (если они не существовали только в его воображении) перестали шуметь. Туман, как молочное озеро, растягивался под каштанами, бесшумно облепляя их ветви.
Я отошел от окна. Огонь свечей колебался от сквозняка.
Я машинально открыл один из ящиков в комоде мистера Чемпниса. Он был заполнен бельем.
“У него, что, не было родных?” – подумал я. – “Или мистер Блум стал его наследником?”
Эти пижамы подошли бы даже арабскому шейху: из бледно-голубого шелка, с изящной монограммой “S.S.C.”. Наверное, я был слишком разборчив, но оставил пижамы в покое.
На каминной полке стояли несколько фотографий. Однако фотографии семьи и приятелей незнакомого и уже умершего человека – это не самая приятная компания. Мне казалось, что и их коснулась тень смерти, которая забрала мистера Чемпниса.
На одной из фотографий был высокий темноволосый молодой человек в одежде для тенниса. Он улыбался. У парня был несколько длинноватый нос и ракетки в руках. На рамке фотографии были приклеены куски бронзовой и желтой ленточки. Это был другой Чемпнис. Наверное, брат.
Я стоял и присматривался к фотографии, будто ожидания, когда снизойдет озарение. Никогда ничьи излияния не утомляли меня так, как красноречие мистера Блума. Когда раздумывал над этой фотографией, на меня вдруг напала зевота. Я обернулся. В эту минуту желал только одного: принять ванну. Но мистер Блум не показал мне дороги в ванную, а при попытке ее найти, мог снова ввязаться в разговор с ним. Встреча с кем-то, после прощания, доставляет хлопоты, но с ним – особенно.
Полуодетый, после безуспешных поисков второго коробка спичек, я улегся в кровать, и натянул на себя лиловое одеяло и задул свечу. Наверное, я провалился в сон, глубокий и спокойный, без сновидений, но потом резко проснулся, легко и сразу, будто по сигналу. Ночь уходила, предрассветная серость вторгалась в окно. Холодный и влажный воздух наполнял комнату. Я лежал неподвижно, осматриваясь. Я припомнил, где нахожусь. И мне вдруг показалось, что что-то совсем не в порядке. Но что именно? Это очень трудно объяснить, но определенные черты комнаты, стен, мебели, казалось, были теперь интенсивнее, чем накануне. Что было в них гротескного, увеличило эту гротескность, и становилось менее реальным. Материальные вещи редко говорят о своем собственном износе, приписываемом им физиками. Сейчас каждый предмет вблизи него говорил о собственной преходящей сущности.
Неожиданно мое тело сотрясла холодная дрожь, будто коснулся льда.
Я подумал – и эту мысль не удалось побороть – что такой должна была показаться комната мистера Чемпниса человеку, чем-то пораженному. Может это и звучит странно, но так оно и было.
Я не боялся, так как для этого не было причин. Но все происходящее воспринимал через призму своеобразного состояния, которое, хотя и не было обосновано, но не проходило. Если бы помысел, назову это так, опирался на чувства, я остался бы безоружным, подобно жертве наркотического дурмана или ужасного ночного кошмара. Я сидел, застывший и заледеневший, уставившись на двери. И тогда я услышан гомон, хаотичный, приглушенный расстоянием. В эту минуту, я вынужден признать, меня прошиб холодный пот. Я крался, как кот. Надел цветистый халат, висевший на дверях. В этой одежде я мог действовать. Мне потребовалось полминуты, чтобы повернуть ключ в замке. Я двигался осторожно и медленно, как черепаха. Я слегка дрожал. Возможно, из-за прохлады майского утра. Голоса звучали отчетливее. Мне казалось, что один из голосов принадлежал мистеру Блуму. Голоса были похожи, и настолько сильно, что мне показалось – я подслушиваю разговор хозяина дома с самим собой. Голоса доносились с верхнего этажа. Мой коридор был тих, как пустая сцена после выключения света.
Я прислушался, но слов разобрать не смог. Разговор неожиданно оборвался. Послышался глухой стук в другом конце дома, а потом тяжелые шаги у меня над головой, будто кто-то шел быстрой тяжелой поступью.
Бездействие нервирует, однако я колебался, боясь встречи с мистером Блумом, который, возможно, был не один. Но пришлось рискнуть, другого выхода у меня не было. На пальцах я прокрался по коридору и заглянул в кабинет. Шторы в противоположном конце комнаты были раздвинуты. На полу лежал толстый турецкий ковер. Я прошел по нему и заглянул вглубь комнаты. Здесь было темнее, чем в моей комнате. Бегло осмотревшись, я не увидел ничего особенного, только диван, полуприкрытый одеялом и стоявшие рядом с ним знакомые мне ботинки. Наверное, это те самые удивительные ботинки!
На округлом столике, притянутом к изголовью дивана, лежали разнообразные предметы, вынутые из карманов мистера Блума: старинные золотые часы, старинная гинея, записная книжка, перочинный нож, кусочек статуэтки из слоновой кости, старомодная серебряная зубочистка, несколько конвертов, связка ключей, монеты. Я все это осмотрел и увидел одинокий ключ рядом с гинеей. Я не знаю, почему Блум опорожнил карманы, наверное привык к этому с детства.
Его черный смокинг был брошен на стул. Других предметов одежды я не увидел. Говоря правду, я и не искал. Единственно важным для меня был ключ.
Мне кажется, что границы людской глупости не существует. Я даже подумать не мог, что мистер Блум имеет какое-то отношение к исчезновению ключа. Я подошел ближе, чтобы на него посмотреть. На первый взгляд, ключи Йейла похожи один на другой, как листья на дереве. Мой ли это ключик? Яне был уверен. Должен был рискнуть.
Шаги раздавались на дальней лестнице на второй этаж. Я услышал голос – я уверен, голос мистера Блума.
– Да, да, я уже иду.
Что-же, я не имел охоты вмешиваться в какие-то встречи. Я подозревал, что у мистера Блума могли быть нежелательные гости. Я думаю, в каждой области подобное притягивает подобное. К тому же, я сам был виноват, потому что мои предубеждения не позволили оценить его методы спиритуалистических исследований. Он давил на собеседника сильнее, чем большинство людей. Но и объяснялось это просто: он был пионером.
Вид постели мистера Блума застал меня врасплох. Я уверен, что когда вошел в комнату, в нем не было ничего необычного, и в нем никто не спал. Сейчас, конечно, чуть светлее, но только чуть…Нет… перед этим кровать была пуста. А сейчас уже нет. Нижняя часть его была плоской. Белое покрывало было натянуто идеально ровно, как с одной, так и с другой стороны. Но на подушке я видел что-то, выглядевшее как голова и лицо мистера Блума м бородой, лежащей на простыне. Как зачарованный, я внимательно вглядывался в это лицо. Это было безукоризненное факсимиле, восковое, неподвижное. Это не было настоящим лицом, или настоящей головой. Это была галлюцинация. Как ее сумели вызвать, это другой вопрос. Малейшее дыхание жизни никогда не касалось этих застывших черт. Это была пародия, полностью лишенная, случайно либо намеренно, малейших черт характера. Это была маска, напоминавшая лицо, такая совершенная, что могла бы сравниться с работами китайских мастеров. Она поразила меня в высшей степени, хотя не могу понять почему.
Высказанные мной критические замечания о спиритических экспериментах уже вчера вечером не соответствовали действительности. Сегодня они уже не доставали до нее гротескно. Этот дом был не только посещаем призраками, он был ими отравлен. Хотя бедный мистер Чемпнис был только орудием, но он приложил к этому руку.
Я почувствовал сильную усталость и приступ тошноты. Не глядя на кровать, я как можно быстрее пошел к двери. Побежал.
В голубом свете утра увидел ждавший меня мой верный автомобиль, укрытый пылью вчерашнего путешествия. С замирающим сердцем я вставил ключик. Благодарение Богу, он подошел. Одновременно с ревом заводящегося мотора услышал треск открывающегося над лужайкой окна. Я повернул голову, и среди падубов и молодых дубков увидел серый силуэт. Это был невысокий мужчина, стоявший на расстоянии 20-30 ярдов. На меня он не смотрел. Он также мог быть иллюзией. Когда я вновь оглянулся, его уже не было.
Солнце еще не взошло, деревья в саду стояли спокойно, как на искусственной панораме, но шум на втором этаже дома нарастал.
Я рванул с лужайки и быстро понесся по подъездной дорожке. К моему разочарованию, в ее конце наткнулся на закрытые ворота. Едва не сорвал тормоза, выворачивая поспешно. Удалось свернуть, и автомобиль выехал на газон, ветви деревьев, задевали капот. Через пять минут я уже был в четырех милях от границ владений мистера Блума.
Мне повезло, что было еще так рано, в противном случае, даже самый флегматичный констебль заподозрил бы неладное, увидев, что автомобиль ведет парень в фиолетовом халате и тапочках из красной кожи. Ноя никого не грабил. Ведь в замен я оставил хорошую куртку и пару кожаных полуботинок. Интересно, сколько за них могут дать на аукционе? Интересно также, предложил бы мне мистер Блум 300 фунтов годовых, если бы я согласился остаться. Думаю, он болезненно воспринимал свое одиночество. Менее предубежденный пришелец мог бы ему помочь в сложившейся ситуации. Но я сбежал. А сейчас поздно что-либо исправлять.
Я вернулся домой, как когда-то возвращаемся мы все, и получил свою плату.
Но вот что действительно меня угнетает, и заставляет опасаться – мысли о мисс Элтгуд. Она была такой прямолинейной и не умной. Ныряла в эти мрачные воды глубоко и без оглядки. Со страхом думаю, что она наощупь ища свою дорогу на том свете – которую так и не нашла на этом – она могла бы встретить мистера Блума. Если бы только мог, я бы предостерег ее от этих темных, печальных и изголодавшихся глаз. А ведь я не знаю, обидел ли он когда-то кого-нибудь.

 

Перевод с польского Александра Печенкина

Стихотворение с английского перевела Евгения Янко (mischmisch), за что ей огромное спасибо

Advertisements

Tagged: ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: