Винсент О`Салливан “Договор Руперта Оранжа”

Vincent O’Sullivan — Kontrakt Ruperta Orange’a (The Bargain of Rupert Orange)(1896)
I
Непостижимо, как память о Руперте Оранже, чье имя несколько лет назад было на устах у всех как в Европе, так и в Америке, уже угасает. Даже в Нью-Йорке, где он родился, и где факты из его загадочной и таинственной жизни обсуждались повсеместно, этот человек досконально забыт.
Иногда какая-нибудь дама в летах шепотом во время обеда скажет, что некий молодой человек напоминает ей Руперта Оранжа, только он не такой красивый. Это будет леди из разряда тех, что об эпизодах из своего прошлого пекутся больше, чем о сегодняшней жизни.
Мужчины, которые были его поклонниками, которые подражали его нарядам, ходьбе, способу говорить, его стилю беседы, теперь смотрели равнодушно, когда упоминали былого кумира.
А когда позавчера я дискутировал с одним мужчиной, чьи черные волосы уже подернула седина, он неожиданно заорал:
– Как же мало нынче говорят о Руперте Оранже!
И добавил:
– И мне интересно, что с ним случилось?
Что касается первой части тирады, то я разумно держал рот на замке. Я мог бы ответить ему, потому что сам недавно видел заросшую сорняками могилу, в которой мох уже закрывал буквы на надгробии.
Что касается второй части, то я пытаюсь найти ответ на этот вопрос. Допускаю, что когда огонь разгорится, прояснятся некоторые воспоминания, которые сейчас кроются во мгле.
Людей, которые никогда не слышали истории Руперта Оранжа, не счесть. Существует много мужчин и женщин, которые с большой заинтересованностью следили за его полной блеска жизнью. Его же позорная смерть останется в памяти у многих. Об этой истории я узнал около года назад. Описал бы ее уже тогда, если бы у меня не были связаны руки. Недавно в Вене умерла графиня де Вольней, у которой был бурный роман с Оранжем.
Я встретился с ней два года назад в Париже, где она жила весьма скромно, как простая труженица. Я узнал, что она продала свое поместье, а все средства раздала нуждающимся. Ее красота уже увядала, но женщина по-прежнему привлекала внимание, была неординарной, несмотря на необычный стиль жизни, наполненного заботами и тревогой – мне пришла в голову жуткая мысль, что она постоянно ощущает, как черт выглядывает из-за ее плеча.
Ее волос были белы как снег, а ведь ей еще было до того возраста, когда дамы перестают улыбаться на балах. Казалось, что на ее лице отразился безграничный страх и застыл там. Этот страх ощущался в ее дрожащем голосе. Именно она рассказала мне о некоторых основных пунктах этой истории, но при этом потребовала, чтобы я не публиковал их, пока она жива. Примерно так приговоренный просит палача не затягивать петлю слишком сильно. Я абсолютно уверен, что Оранж многое рассказал только ей, и никому больше. Я сожалею, что при помощи моего неумелого пера не могу передать живости ее повествования. Может, лучше бы не писал этого рассказа, несомненно, корявого и беспомощного, в котором напрасно, я опасаюсь, старался передать нравоучения.
До 24 лет Руперт Оранж жил вместе с теткой в Нью-Йорке, а когда она умерла, оставив ему все свое состояние, начался ожесточенный поединок за завещание и теткины деньги. Первую скрипку в этой баталии играла миссис Эннис, жена лишенного наследства племянника. Она вела сей процесс с выносливостью и язвительностью, которые часто встречаются у тридцатилетних женщин. Она оказалась юристом настолько хорошим, что вместе с мужем из нищеты пробилась к большому богатству. Суд постановил, что старушка перед смертью помешалась, и на нее было оказано противозаконное давление, а завещание является следствием этого. Приговор, который их озолотил, бросил Руперта на самое дно жизни. Нет худшего падения, чем падение богача на самое дно, в нищету. Руперт, который воспитывался в роскоши, познал именно такое падение. У него были энергия и уверенность в себе, характерные для молодости. Его стихотворения и сонеты хвалили, и он решил пером заработать на кусок хлеба. Результат был неутешительным. Сначала он не хотел размениваться по мелочам, и отправлял свои творения только в крупнейшие издания, из которых неделя за неделей возвращали ему статьи, сопроводив холодными словами отказа. Затем месяцами оббивал пороги второстепенных газет, часами ожидая редакторов. Когда редактор приходил, обычно признавался Руперту, что пообещал уже работу одному из знакомых. Удар следовал за ударом, Руперта поставили на колени. Он даже не осмеливался выходить из дома днем, опасаясь встретить кого-то, с кем был знаком в добрые времена. Он не хотел, чтобы эти люди стали свидетелями его убожества.
Однажды, в начале декабря, примерно в шесть вечера он вышел из нищенского многоквартирного дома, в котором он занимал одну комнату, в западной части города, и пошел, как говорится в Нью-Йорке, в верхнюю часть города. На кучи смерзшегося снега падал свет газовых фонарей – теплый в понимании человека, который уже несколько месяцев не грелся у камина. Дойдя до 59-й улицы, он свернул на восток, обходя Сентрал-Парк, и вышел на Пятую авеню.
Неожиданный порыв повел его по улице, выходить на которую ему уже длительное время мешали стыд и гордость. Он не успел отойти далеко, как к нему обратился какой-то пожилой человек.
– Не могли бы вы сказать, – вежливо произнес старик, – тянется ли эта улица дальше Сентрал-Парка?
– Именно так, – ответил хриплым голосом Руперт. Он уже пять дней ни с кем не говорил, и горло было затянуто. – Эта улица тянется очень далеко.
– Извините, что спрашиваю, – продолжил старик.- Я в городе проездом и хотел бы узнать о нем побольше.
– Я к вашим услугам, – сказал Оранж. – Это, – он указал пальцем. – Больница святого Луки.
Они прошли мимо еще нескольких зданий, а когда незнакомец направился к центру, Руперт пошел за ним. Частично он поступил так потому, что жаждал с кем-то пообщаться, а частично из-за неясного предчувствия, что случайное знакомство и кто-то совершенно чуждый ему может подарить счастье. Когда они шли по улице, Руперт присмотрелся поближе к своему товарищу по прогулке. Порыв ветра откинул длинную бороду старца ему на плечо и взлохматил его седые волосы под шляпой. Одежда старика была простой, даже заношенной. Он необычно шагал, не сгибая колени, будто бы вместо ног у него были рукоятки от метлы.
Оранж с горечью подумал о том, что совсем недавно были дни, когда он скорее выпил бы яду, чем согласился бы пересечь Пятую авеню в подобном обществе. А сейчас они были ровней, хотя, если по правде, старик выглядел получше, он носил ботинки с широкими носками, а Оранж должен был все время притопывать, чтобы холод не проникал в его поношенные башмаки. Что могла значить критика элегантного откормленного “общества”, сейчас, когда многие представители широкой общественности, к которой он ныне принадлежал, жили впроголодь в своих коморках под крышами.
Пока он над этим раздумывал, на улицу высыпала толпа посетителей одного из послеобеденных приемов. Молодой человек и девушка, которые знали Руперта в прежние времена, пошли в их сторону, с презрением глядя на двух обшарпанных прохожих. На лице Руперта не дрогнул ни один мускул. Он позволил себе язвительную усмешку.
Пара путешественников достигла 34-й улицы и свернула на Бродвей. Они шли по этой улице в молчании. Тут царили яркие огни и мишура. Автомобили сновали туда сюда, рестораны были переполнены, театры – освещены, женщины улыбались – все говорило о том, что в большом городе начинается ночь роскоши. Кроме любви к роскоши, бывшей одной из основных черт его характера, Оранж был парень компанейский, и зрелище той радости, которой не так давно сам упивался, как стилет ранило его изголодавшееся одинокое сердце. И он подумал, что готов отдать душу, чтобы раздобыть немного денег.
– Все эти люди производят впечатление счастливых, – внезапно сказал старик.
– О, да, – ответил Оранж. – Они счастливы.
Старик услышал в ответе нотки горечи. Он быстро посмотрел, и увидел, что глаза собеседника полны слез.
– Что это, парень! – прикрикнул старец. – Мне кажется, ты плачешь. А может, тебе холодно? Пошли со мной, идем прямо в “Отель Хоффмана”, – сказал он, и потянул Руперта за плащ.
Молодой человек колебался. Чуткость человека, который никогда не принимал услуги, за которую не мог отплатить, удерживала его. Но жажда тепла и понимания победила, он согласился войти.
Бар, как обычно, был осажден толпой дармоедов. Те, кто обратил внимание на вошедших, язвительно смотрели на потертый плащ Руперта и его заношенные брюки. Можете поверить, что человек в лохмотьях не производит такого жалкого впечатления как бедняк, который пытается казаться джентльменом, по ночам подкрашивая чернилами швы, которые за день белеют, стискивает пальцы в кулак, лишь бы не показать дыр в перчатках, и ходит с руками, сплетенными на груди, во избежание того, чтобы плащ распахнулся и остальные увидели отсутствие пуговиц. Даже кельнеры смотрели на Оранжа с презрением, а насмешки кельнеров и прочих лакеев особенно болезненны. Старик, не обращая ни на что внимания, сел за стол и заказал бутылку шампанского. Когда вино подали, они какое-то время сидели в задумчивости.
Но вдруг седобородый взорвался.
– Богатство! – крикнул он, глядя в глаза спутника.- Богатство – это единственная вещь, к которой стоит стремиться в этом мире! Ваши доморощенные философы могут над этим насмехаться, но смеются они только потому, чтобы не подпустить к себе разъедающую зависть и желаний, которые намного хуже, чем их нужда. Если бы в этот отель сейчас вошел кто-то, кого вы считаете гением, и в ту же минуту вошел миллионер, бьюсь об заклад, что именно миллионер привлечет внимание всех. Миллионер может объехать весь мир, и везде его встречают с распростертыми объятьями… Почему бы это? Потому, что он приобретает все! Так в 19 веке приобретают уважение – просто покупают его! Может великолепные произведения искусства, которые продаются каждый год, достаются беднякам, которые бы ими восхищались? Нет, мистер, они предназначены тем, у кого есть деньги и тем, кто даст наилучшую цену. Повторю тебе, мой молодой друг, только то, что лежит здесь, – он похлопал себя по карману, – имеет значение в битве за жизнь.
– Я с вами согласен, – ответил Оранж. – Деньги очень много значат.
– Очень много! – повторил собеседник с презрением, подогретым выпитым вином. – Очень много! А что ты можешь предложить вместо них? Религию? Но ведь святоши – богачи-паразиты. Искусство? Зайди завтра в мастерскую любого из твоих приятелей и посмотри, с кем он первым заговорит – с тобой или с типом с чеком в руке. Скажу больше, если бы какой-то нищий, хотя и имеющий талант Шекспира или нашего Эмерсона, был обрызган грязью повозкой богатой дамы, то единственным ответом полицейского на его жалобы, могло быть “Пошел вон отсюда”.
– Я знаю об этом! Я знаю! – удрученно воскликнул Руперт. – Я знаю об этом в пятьдесят раз лучше тебя! Уверяю тебя, отдал бы жизнь за один год шикарной жизни.
– Не один год, – сказал седобородый, склоняясь к столу. Он говорил так быстро, что Руперт едва успевал. Его старое лицо стало неестественно бледным и казалось посиневшим на фоне его седых волос.- Не один год, мой мальчик, целых пять! Подумай, только подумай, как это прекрасно! Сегодня вечером – всеми презираемый бедняк, завтра – богач. Собери всю смелость, решись отдать жизнь после того, как пять лет пройдут, а я, со своей стороны, обещаю, гарантирую, что завтра та будешь богат, как никто в Нью-Йорке.
Удивительно, что это возмутительное предложение, сделанное в баре отеля, находящемся в одном из наиболее прозаичных городов мира, не показалось Руперту неуместным. Наверное, по мистическим соображением мечтательной души, ему и в голову не пришло усомниться в искренности собеседника. Он сразу же начал взвешивать недостатки и преимущества этого предложения.
Пять лет! Перед его глазами они растянулись лет на пятьдесят. Ему и в голову не пришло, как это и бывает с молодыми людьми, проанализировать последние пять лет, и понять что необдуманные и скоропостижные шаги привели его к нынешнему состоянию. Пять лет! Они простирались перед ним, освещенные солнцем. Особенно, когда он сравнил их с сегодняшним днем, полным бедами и мраком. Это была его точка зрения, и осуждая его, стоит об этом помнить. Если бы так поставить вопрос перед обеспеченным человеком, тот бы не посвятил этому и минуты, но запах пищи не привлекает только тех, кто наелся. Для Руперта в эту минуту деньги значили тоже, что и весь остальной мир. Он ненавидел борьбу против превратностей судьбы. Деньги же освобождали его от назойливых кредиторов, от насмешек и презрения, от маленькой, мрачной и холодной комнаты и – что важнее всего – от кошмара, который к нему неотвратимо приближался, от тюрьмы.
– Стоит упомянуть еще об одном, – мягко сказал старик. – Оставим в стороне возможность, что умрешь с голоду – что, кстати сказать, считаю слишком неправдоподобным – всегда есть риск, что тебя переедет повозка, когда выйдешь из отеля. Возможно, что зимой сильно заболеешь. Как бы тебе понравилось умирать в больнице для неимущих, где санитарки с песнями на устах закрывают покойникам глаза? Вот что я предлагаю, за пять лет богатства ты не почувствуешь никакой физической боли.
– Если я соглашусь, – сказал Руперт, вращая бокалом, отчего вино вспенилось и забурлило, – то мог бы пожелать время от времени легкую болезнь, чтобы познать всю сладость жизни. – Наверное, он думал, что когда придет время, будет защищаться от смерти.
Он снова задумался. Был как человек, который вдруг появился в горной деревне в День Пресвятейшего Таинства, очарованный крикливыми декорациями и гирляндами на домах, и забывая обращать внимание на страшную гору, высящуюся на фоне небес, и на тучи, предвещающие бурю.
Перед глазами Оранжа проходили радостные соблазнительные образы. Он подумал о путешествиях, которые мог бы совершить, о шикарных дворцах, роскошных банкетах, бесценных винах, о смеющихся экстатических женщинах. Подумал также – поскольку был не только чувственным человеком – о драгоценных кристаллах, которые мог бы приобрести, об изысканных книжных переплетах. Но самыми сладкими были мысли о том, что у него была бы полная свобода реализации лучшего в себе, или что был бы достаточно могущественен, чтобы медленно, шаг за шагом, отомстить своим врагам. И тогда, как звук выстрела из карабина, настигло его воспоминание о миссис Эннис. Он вскочил.
– Слушай! – гаркнул он таким тоном, что бездельники у бара на мгновенье обернулись к нему, но затем вернулись к своему пойлу. – Слушай! – крикнул вновь Руперт Оранж, одной рукой сжимая край стола, а вторую нерешительно протягивая к старику. – В этом городе живет женщина, которая обрекла меня на позор, свидетелем которого ты являешься. Она швырнула меня на землю. Раздавила! Отдай ее мне, чтобы я мог сломать ее судьбу! Пусть я увижу ее униженной и оскорбленной, как последняя уличная проститутка, и пусть она проклянет Бога за то, что устроила этот балаган!
Старик схватил холодную руку Руперта и сжал своими обжигающими ладонями.
– Особенный вкус, – пробормотал он, всматриваясь в глаза Руперта и слегка усмехаясь.

2
С радостью в сердце Оранж направился в верхнюю часть города. Удивительно, но он не имел ни малейших сомнений в том, что все произошло на самом деле, так же, как не испытывал ни малейшего сожаления по поводу своего поступка. Этой ночью оскорбления и косые взгляды значили немного. Завтра мужчины и женщины с радостью будут кружить вокруг него. Он был так счастлив, кровь так резво неслась по жилам, что он смог пробежать 3-4 квартала. Один раз он громко рассмеялся, и полицейский погрозил ему палкой. Но это его повеселило еще больше – утром, если он захочет, может смеяться всю прогулку от Сентрал-Парк до Мэдисон-Сквер, и никто не сделает ему замечания.
Когда он добрался до нищенской квартирки в западной части города, то перед входом не горела лампа, и он увидел, как почтальон что-то пытается нащупать в темноте.
– Добрый день, молодой человек, – приветствовал его почтальон.- Может знаешь, в этом доме не обитает человек по фамилии Оранж?
– Это я, – ответил Руперт Оранж, протягивая руку за письмом.
– Да, конечно, – иронично ответил почтальон.- Прекрати свои игры и покажи ящик.
Руперт показал, и только почтальон бросил письмо, достал ключ и – к удивлению почтальона – открыл ящик, а затем спрятал письмо в карман.
– Ну что же! В мои обязанности входит доставка писем, а не их раздача, – сказал почтальон, принимая официальный вид.- Когда ты сказал, кто ты, откуда я мог знать, что ты меня не обманываешь?
– Не о чем говорить, – ответил Руперт. – Спокойной ночи, приятель.
Он поднялся наверх, в свою холодную комнату и присел, чтобы все обдумать. Руперт еще не распечатал конверт: очень много мыслей клубились в его голове, чтобы он добавил к ним новые волнения. Он просидел так два часа, погруженный в ослепительные фантастические видения.
Наконец-то мужчина решился разорвать конверт. Он был так беден, что ему отключили газ, но в свете зажигалки он смог прочитать уведомление от господ Дролла и Кеттелля, юристов, утверждающее, что его далекий родственник недавно умер в одном из южных штатов, и оставил ему в наследство почти миллион долларов. Руперт знал, что миллион этот символический, что деньги у него будут, пока он будет хозяином своей жизни.
Уборщица, которая утром вошла в его комнату, застала его спящим в кресле, с письмом на коленях и улыбкой на лице.
Однако он был только бедняком, который затягивает с квартплатой, поэтому она больно ткнула его метлой между лопатками.
– Кажется, я заснул, – сказал Руперт, поднимаясь и протирая глаза. Женщина с горечью посмотрела на него, думаю, что в следующий раз ему предстоит проснуться в каком-то парке. Она начала сметать пыль в его сторону, он закашлялся.
– С тех пор, как я сюда переехал, вы были добры ко мне, миссис Спилл, – сказал Руперт без иронии – ирония была ему чужда. Он достал из кармана последнюю пятидолларовую купюру и вручил ей.- Примите за беспокойство.
Она уставилась на квартиранта так, будто он перерезал себе горло.
Оранж надел шляпу и вышел. У него не было даже пяти центов для поездки в конном трамвае в центр, и он пешком проделал весь путь до конторы “Дролл и Кеттель” на Пайн-стрит. Подошел к толстому служащему (который, украшенный сомнительной бижутерией, как бы защищал контору только фактом своего присутствия) и спросил, может ли он увидеть мистера Кеттеля.
Тут стоит заметить, что я многократно задавал вопросы людям, работающим над трудными текстами, рисующим картины или пишущим романы, и каждый из них оторвался от своего труда. При этом, от нас требуют, чтобы мы ожидали, пока служащий не закончит своего занятия.

Будучи типичным представителем своей касты, толстяк продержал стоящего перед ним Руперта почти три минуты, пока каллиграфическим почерком не закончил переписывание списка дел, которые предстоит уладить. Затем он поднял взгляд и, видя какого-то оборванца, резко спросил:
– Ну? Что ты сказал?
Руперт повторил вопрос.
– Да, думаю, он у себя, но у него очень плотный график на сегодня. Сядь вон там, молодой человек, а он тебя примет, когда закончит с делами.
Жестокие удары, которые сыпались на Руперта во время его битвы со всем миром, отняли у него уверенность в себе, идущую рука об руку с богатством. Он сел и прождал с полчаса, хорошо зная, что его наряд был причиной насмешек невоспитанных и не вышколенных служащих. В конце концов, он нерешительно подошел к конторке.
– Может быть, вы будете столь любезны назвать мистеру Кеттлу мое имя…
– Слушай, ты мне мешаешь, – раздраженно крикнул толстяк. – Я разве не говорил, что он занят? Давай, я не хочу видеть тебя у своего стола. Не хочешь ждать, то выметайся отсюда! Этот молодой человек говорит, что ему надо с вами увидеться, – добавил толстяк, видя, что мистер Кеттель вышел из своего кабинета.
– Слушаю вас, сэр, что вы хотели? – спросил мистер Кеттель с оскорбленным выражением лица и тоном, который должен был дать понять некоторым выродкам, что они имеют дело с деловым человеком.- Может, придете в другой раз, я не могу заниматься…- продолжил адвокат, но присмотрелся к лицу Руперта и на протяжении доли секунды его отношение кардинально изменилось. – Как у тебя дела, мой дорогой мальчик! Не виделись уже очень давно, что я тебя не сразу узнал. Как же ты изменился! – продолжил мистер Кеттель. Он не смог удержаться, чтобы не взглянуть на убогий наряд Руперта. Но это внимание и ему самому показалось неуместным, поэтому он сердечно пригласил гостя в свой кабинет: – Входи в мой кабинет, нам есть о чем поговорить! – Адвокат вошел в кабинет. Толстый служащий остолбенел от этой сцены.
Меньше чем за неделю Руперт вновь посетил прежние клубы и стал бывать на светских раутах, из которых состоит так называемый сезон. Прежде всего он выслушал поражающее разнообразие извиняющейся брехни. Мужчины обычно говорили так:
– Мы не имели понятия, старик, когда ты вернешься из Европы. Ну и как там было?
На это вопрос он мог ответить уважительно, но с женщинами все было совсем по-другому.
Однажды днем, развлекаясь на приеме, он услышал, как одна дама громко сказала своему приятелю:
– Ты даже представить не можешь, как нам недоставало нашего ненаглядного Оранжа, пока он путешествовал по Африке!
Это показалось Руперту настолько гротескным, что он громко рассмеялся. Он старательно избегал встреч с миссис Эннис. Решил, что встретится с ней через какое-то время.
Однажды вечером в конце февраля он подъехал к ее дому на Вашингтон Сквер. Молодой человек застал хозяйку дома, и не должен был ждать – она вышла в гостиную в течение минуты. Это была высокая и красивая женщина. У нее был недостаток, который не часто встречается у женщин, она говорила с напором – будто бы вразрядку. Навык, который можно встретить у плохо воспитанных женщин, не умеющих контролировать своих чувств и не властвующих над их выражением.
– Дорогой Руперт, как же я рада тебя видеть! – крикнула она, сбрасывая с голых плеч белый пушистый платок и протягивая к нему руки.- Это тянулось так долго, что я уж подумала, что больше не увидимся. Но я так рада! И как же повезло с наследством… именно тогда, когда, как я допускаю, тебе пришлось очень тяжело работать. Когда узнала, то была восхищена, так же как и мой муж. Я бы с удовольствием поговорила бы подольше, но сегодня мы приглашены на ужин.
В этом всем очень сильно чувствовалось лицемерие, и оно не прошло мимо внимания Руперта. В собственном свободном стиле поболтал с ней о счастливом стечение обстоятельств, подбросив несколько подробностей.
– Я допускаю, что не существует никакой возможности оспорить завещание? – спросила миссис Эннис, проникновенно глядя на него. Лицо переменилось, но она продолжала улыбаться. В миссис Эннис было что-то от жены Макбета. Оранж радостно рассмеялся.
– О, нет, думаю, в этот раз все в полном порядке, – ответил он и посмотрел на нее несгибаемым взглядом.
Миссис Эннис неожиданно покраснела, потом вздрогнула. Сердце ее стало биться чаще, закружилась голова. Что с ней происходило? Что это было за проклятое предчувствие, внезапно охватившее ее? Она, такая уравновешенная, такая серьезная и расчетливая, вдруг воспылала страстью к мужчине, которого несколько минут назад ненавидела больше всех на свете, страстью, которую раньше не испытывала ни к одному мужчине. Это была не любовь, это фатальное ярмо, это было дикое желание раствориться в этом человеке, чтобы стать его невольницей. Она вбила ногти в ладони, прикусила губы, стараясь собраться с силами и пытаясь одержать победу.
– Я собиралась в оперу, когда ты пришел, Руперт, – сказала она. – Придешь ко мне в ложу? – Ее голос сильно изменился, в нем слышалась чувственность и желание. Казалось, что она раскрыла свою душу. Но даже в таком состоянии понимала, что появление в опере в обществе Руперта будет неординарным поступком.
Он пробормотал что-то о том, как скучна опера. В ту же минуту лакей сообщил, что повозка подъехала.
– Не поедешь? – спросила миссис Эннис, упираясь ладонью о кресло.
– Скорее, нет, – с улыбкой ответил Руперт.
Она отправила повозку. Когда слуга вышел, она попробовала высказать какую-то банальщину, и поворачиваясь посмотрела на Руперта, который уже встал. Минуту они всматривались в глаза друг друга с Бог знает какими чувствами в сердцах. После этого, тихо всхлипывая, почти плача, она обвила руками его шею и осыпала его поцелуями.

3
Вчера после обеда достал из моих книжек повесть Руперта Оранжа, и, переворачивая страницы задумался над тем, как тяжело сейчас найти хоть что-то из его работ, хотя еще несколько лет назад зачитывался ними весь мир. Я также был удивлен нашим былым энтузиазмом по поводу его писательского мастерства, его юмора, его пафоса. Если говорить правду, то, по-моему, его проза лишена вкуса, шутки затасканные, а пафос просто вульгарен. И с его поэзии слетели всяческие чары – даже его “Заклинание грозовой колдуньи”, некогда считавшаяся мелодичной и звучной, сейчас уже нас не удовлетворяет. Чтобы точно определить, как на меня воздействует его поэзия, я вынужден прибегнуть к не совсем удачной метафоре – его поэзия действовала на меня как рассыпанный прах! Я никак не могу пояснить этого выражения, если оно не вызывает у читателя никаких ассоциаций, то боюсь, это следует отнести к моему неумению обращаться с пером. А как же раньше прославляли эти книги Руперта Оранжа! Как ожидали их выхода, как осыпали их наградами, как жадно рылись в газетах, выискивая сведения о его блестящей жизни!
Неудобно мне рассказывать о подробностях этой блестящей жизни, даже, если бы у меня были подобные намерения. Я не имею целью описывать его литературный и общественный триумф, его непрерывные достижения на протяжении пяти лет в этих двух областях. Я не для этого взялся за перо.
Но, размышляя о его жизни, мы не можем забывать и об этих триумфах. Это были возвышенные и ценные триумфы по обе стороны океана, как в Европе, так и в Штатах, триумфы, которые могут быть уделом лишь немногих, достаточно мощные – за исключением трех случаев – чтобы подавить мыслишку об удивительных границах его жизни.
Это произошло в первый вечер в новой опере в Ковент Гарден.
Оранж сидел в ложе в изысканном обществе, он как раз нагнулся, чтобы прошептать на ушко графине Хестон нечто забавное. И вдруг он побледнел, а улыбка исчезла с его лица, будто бы получил пощечину. На сцене хор тихо начал страстную молитвенную песнь. Голоса звучали все громче и громче, пока не превратились в страшный вопль истерзанной души, молящей о милосердии и прощении. Оранж слушал, ощущая мимолетность жизни, и ужасающий страх смерти сковал его мозг. Молодой человек почувствовал слабость и задрожал, его прошиб холодный пот.
– Посмотрите, я боюсь, что мистер Оранж заболел! – крикнула графиня.
– Нет, нет! – пробормотал Оранж, хватая шляпу. – Нет, нет, что-то вроде легкого обморока, просто мне необходим свежий воздух. Говорю вам, мне нужен свежий воздух! – выкрикнул он, возясь с дверями ложи. В его голосе было нечто похожее на страх.
Какой-то добросердечный человек вышел за ним в фойе.
– Я могу тебе чем-то помочь, приятель?
– Да. Ради Бога, оставь меня в покое! – ответил Оранж. Сказал он это таким тоном и с таким перекошенным лицом, что стоящие неподалеку люди отошли, почувствовав себя неуютно. Спрашивавший мужчина вернулся в ложу, и остаток вечера просидел, глубоко задумавшись.
Оранж, выбежав из оперы, сел в двуколку и ехал до тех пор, пока извозчик не отказался ехать дальше, затем пошел пешком. В пол двенадцатого на следующий день он оказался на Путни-Хит в вечернем костюме. После этого бесы оставили его в покое.
Примерно через два года, одним воскресным вечером Руперт приехал в Челси и услышал колокольный звон, призывающий прихожан на службу. Он решил тоже зайти в церковь. Мужчина сел и стал ждать. Какая-то четырех- или пятилетняя девочка, пришедшая с матерью, села рядом с ним. Руперт разговаривал с ребенком в своей особой располагающей манере, и так очаровал девочку, что когда служба началась, она держала дяденьку за руку.
Вскоре началась проповедь. Священник выбрал темой слова “Я умер” из пятой главы Книги Бытия, стремясь доказать, какой неожиданной и тягостной была смерть даже для патриархов-долгожителей, и что для большинства из нас она еще более нежданна и тягостна.
Я допускаю, что проповедь была нудной и банальной. Если бы оратор старался проникнуть в мозг одного из своих слушателей, то и тогда эффект не мог бы быть таким катастрофическим. Оранж ждал, мучения стали невыносимыми, он буквально слышал тяжелую удушающую тяжесть земли, давящую его в гробу и удерживающую его там на веки вечные. Он вскочил и ринулся к выходу так неожиданно, что сбил с ног ребенка, торопясь исчезнуть из поля зрения побледневших людей, перепуганных выражением его лица. Когда он несся по темной улице, его все еще преследовал плач ребенка.
В третий раз это чувство отчаяния и скорой погибели охватило его, когда он находился на обрывистом побережье. Однажды во время бури он на коне поехал на мыс и вдруг перед ним открылся вид бушующего моря.
Когда он стоял, наблюдая за одинокой чайкой, которая билась со стихией, пикировала и ныряла в волны, шел дождь и ветер шнырял в высокой траве, и тут его поразила не значительность жизни. Руперт зарылся лицом в конскую гриву и заплакал.
Однако наиболее болезненной была для него мысль, что он сам мог достичь славы, богатства, не обременив себя тяжестью, которая с каждым месяцем становилась все невыносимее. Он знал, что определенные его достижения принесли бы ему признание, если бы он немного подождал.
“Почему ты был столь нетерпелив?” – стонала его уязвленная душа. – “Не искалечил бы жизнь, имей ты чуть больше терпения!”
Я не могу позволить, чтобы вы думали, что он был несчастен. В каждом нюансе обещание старика выполнялось неукоснительно. Все болезни, которые пожелал себе Оранж, пошли ему на пользу. Благодаря им, лежа с вывихнутой ногой в отеле в Экс-ле-Бене, он начал громкий роман с Габриэлой де Вольней. В другой раз, когда из-за простуды остался дома, написал небольшую комедию “Обед у сиятельной дамы” – произведение, которое в свое время все очень хвалили. А той ночью, когда его повозка перевернулась на Шестой авеню в Нью-Йорке, а он сам был ранен в голову, он узнал в пьяной проститутке, которая обзывала его последними словами, миссис Эннис?
Не забыл ли он о боли в своем роскошном существовании? Ее проклятия были напрасны, и он жестоко высмеял ее. Мало того! Когда в одной из частей Ривьеры вспыхнула эпидемия и все приезжие поспешили уехать, Руперт использовал свою неуязвимость, чтобы остаться и ухаживать за больными, давая прессе повод для восхищения отвагой и самоотверженностью мистера Оранжа. А все эти происшествия дополняет один необычный случай.
Произошло это зимним утром, около трех. Руперт был в районе Килбурн и увидел на небе пурпурные отблески. Скорее из интереса, чем по какой-то другой причине, он пошел в сторону огня. Но когда подошел поближе, его удивила одна вещь. Он увидел в окне высокого горящего дома женщину с ребенком в руках, которую ждала страшная судьба. Руперт резко сорвал плащ.
– Где я могу найти начальника? – спросил он человека, стоящего неподалеку. – Потому что я собираюсь пойти наверх.
Человек обернулся, и, увидев вечерний костюм Руперта, издевательски рассмеялся.
– Слышишь, Билл! – крикнул он коллеге. – Этот тип говорит, что хочет пойти наверх!
Ехидный ответ второго долетел до ушей Руперта, когда он проталкивался сквозь толпу. Благодаря письму, которое было у него с собой, либо похожему свидетельству, просьбу Оранжа выполнили. Собравшиеся увидели приставленные к дому лестницы и фигуру мужчины, взбирающегося в облаках дыма. Он поднимался все выше, а пламя фыркало и бушевало вокруг него, опаляя его тело. Он поднимался выше и выше, пока не достиг того самого окна. Толпа разразилась дикими криками при виде такого героизма.
Дом зашатался и рухнул. Оранж почти не пострадал, подхваченный сильными руками, а женщина и ребенок были погребены под руинами.
Конечно же, этот поступок получил широкую огласку уже на следующий день. Несколько недель Оранж с рукой на перевязи был живописным персонажем в нескольких лондонских салонах. И кто из нас может сказать, что Оранж, который был уверен, что смерть обойдет его стороной, осознанно совершил этот героический поступок, чтобы увеличить свою славу и потешить самолюбие?
Я и ранее уже утверждал, что осуждая его, мы должны быть осторожны, и вновь должен на этом настаивать. Если речь идет обо мне, то было бы тяжело, если бы думал, что ни один красивая и милосердная душа не оценит этого бескорыстного порыва, целью которого была не реклама или поиск одобрения и признания, и не поблагодарит этого человека за благородство.
Время шло, минули годы, и пришел последний месяц пятого года, что для Оранжа означало конец всего. В дни счастья и силы он не задумывался о той минуте, планировал, что в последние дни того самого года отправится в поездку в швейцарские горы и там встретит смерть, настигающую его после восхода солнца, спокойным, уверенным взглядом. Увы! Сейчас, увеличивая мучения, почувствовал раздирающее сердце стремление, которое было сильнее его воли, еще раз увидеть арену своих несчастий, посетить место, в котором подписал контракт.
Я убедился, читая его собственное письмо, что предпринимая путешествие в Нью-Йорк, Руперт не пытался выиграть у судьбы время и обмануть предназначение.
Судно “Камбрия”, на котором он плыл в Нью-Йорк, должно было прибыть в порт назначения за неделю до нового года. Однако, из-за встречных ветров и штормов, пассажиры и команда увидели свет на Файр-Айленд только вечером 31 декабря.
Когда пароход быстро приближался к Сэнди-Хук, Оранж в одиночестве стоял на палубе, наблюдая, как дым из трубы тянется в сторону открытого моря, и вдруг увидел, как из облака вырисовывается грозный и мрачный образ Бога-Отца.

4

Во время, когда “Камбрия” подплывала к Нью-Йорку, утром Нового года, Оранжем овладело какое-то безумие, практически помешательство, что-то вроде безудержного омерзения при виде знакомых мест – Кастл-Гарден, шпиля собора Святой Троицы. Самозабвенно проклинал он себя за то, что не остался в Европе, проклинал минуту, в которую появился на свет, и (прежде всего) минуту, в которую подписал проклятый контракт.
Только пароход пришвартовался, Руперт поспешил на берег, оставив слугу заботиться о багаже, вскочил в экипаж и попросил возницу ехать в “верхнюю часть города”.
– А куда, шеф? – спросил человек, с интересом разглядывая пассажира.
– В “Отель Хоффмана”, – моментально ответил Оранж. Минутой позже он выругался, но ничего менять не стал.
Как я и сказал ранее, возница посмотрел на Оранжа с интересом, потому что пассажир выглядел необычно. Из его облика исчезло достоинство. Глаза налились кровью, кожа пожелтела, Руперт был не подстрижен, его галстук был развязан, а воротник рубашки расстегнут.
Когда он ехал по знакомым улицам, в нем нарастал ужас, он выкрикивал жуткие вещи, он крутился и на губах выступала пена, а когда приехали к отелю, по рассеянности разбил стекло, и глубоко порезал руку.
– Это случайность, – прохрипел он портье, открывшему дверь. – Мелкое происшествие! Черт тебя подери, – заорал Оранж, – не видишь, это случайность? – И пошел через холл к бюро, оставляя после себя кровавый след.
Служащий за конторкой, видя его состояние, собирался отказать клиенту, но когда Оранж вписал фамилию в регистрационную книгу, он натянуто улыбнулся и распорядился подготовить лучший номер.
Руперт поднялся в номер, и просидел целый день. Им овладел жуткий испуг. Он подготовился на случай внезапной смерти: привел в порядок дела, освободился от забот, которые ложатся тяжелым бременем на многих мужчин, и он знал, что должен выплатить долг, но он не был подготовлен к неизвестному коварному несчастью. Он не был настолько глуп, чтобы думать – тот, кому он должен, может уступить. Однако Руперт был абсолютно беспомощным, когда речь шла о способе уплаты долга. Он думал и думал, потирая лицо, пока не почувствовал, что голова вот-вот взорвется. Из-за неожиданного спазма упал с кресла на пол, и так пролежал всю ночь.
Неделями лежал он с пылающим жаром лбом и блестящими глазами, а легчайшее одеяло было для него невыносимо тяжелым, лед – слишком горячим. Даже когда казалось, что болезнь преодолена, происходили осложнения, ставившие врачей в тупик: болезненная рвота, сотрясавшая тело пациента и истощавшая его, и очень странное и жуткое разложение тела. Он был таким ядовитым, что одна из медсестер, которая коснулась его и забыла продезинфицировать руки, умерла через несколько часов. Вскоре после этого началось воспаление легких.
Могло показаться, что все болезни, от которых Оранж был избавлен последние пять лет, разом обрушились на него.
Медсестры, которые за ним ухаживали, несмотря на то, что были привычны к ужасным сценам, вздрагивали, слыша его вопли, ругательства, и осознавая его крайний страх перед смертью. Иногда они слышали, как он тихо плачет и шепчет обрывки молитв, которые выучил в детстве, как молит Бога вызволить его из ловушки, расставленной Сатаной.
Однажды вечером в конце марта, к Оранжу частично вернулась ясность мыслей, и он почувствовал, что должен встать с кровати и одеться. Медсестра, думая, что пациент отдыхает в тишине, и боясь, что свет лампы может его утомить, погасила ее и вышла ненадолго. Это позволило Руперту беспрепятственно, хотя и чуть не падая от головокружения и горячки, найти одежду. Одевшись, мужчина набросил на плечи плащ и сошел вниз. Тех, кого он встретил и кто сумел его узнать, смотрели на Оранжа с удивлением и неясным испугом. Он прошел через холл, и никто его не задержал.
Руперт вошел в бар и заказал бренди. Бармен, бывший его знакомым, поприветствовал его, но ответа не получил. Оранж влил в себя солидную порцию огненного напитка, который в его пылающем теле казался холоднее, чем вода со льдом. Выпив бренди, он вышел на улицу.
Был мрачный вечер, шел пронизывающий холодный дождь, но для Оранжа жуткая погода не имела значения. Он шел дальше, несмотря на то, что дрожал от приступа лихорадки. Когда Руперт остановился на углу 23-й улицы, в расстегнутом плаще, мокрой от дождя со снегом рубашке и тонких туфлях, измазанных грязью, в которую он погрузился всей ступней, к нему подошел один из членов его клуба.
– О Боже, Оранж! – окликнул его одноклубник. – Не скажешь мне, зачем вышел на улицу в такую ночь? Наверное, тебе стало намного легче? – он прервался, поскольку Оранж мрачно посмотрел на собеседника. В его глазах не было и проблеска мысли. Мужчина поспешил уйти, испуганный и немного сконфуженный.
– Странные какие-то эти поэты, – пробормотал он обеспокоенно, поворачивая к “Отелю на Пятой авеню”.
Никто и никогда не расскажет нам о поразительных и ужасающих событиях, которые произошли в ту страшную, когда людская душа уплачивала цену удивительного нарушения миропорядка. Расплывчатые, отвратительные и ужасные видения притонов, адских дыр, в коих собираются худшие отбросы общества, человека, который его оплевал, женщины, которая ругаясь как сапожник, ударила его в лицо зонтиком – такие, и даже худшие видения владели Оранжем, когда он в три часа утра оказался в той части Нью-Йорка, которую называют “городком”.
Дождь уступил место снегопаду. Когда Оранж остановился, подошла к нему неряшливая развратная девка, отброс из отбросов, и попыталась подцепить клиента обычным способом:
– Пошли со мной, ну, давай, – сказала она. – Налью тебе рюмочку.
Не получив ответа, она посмотрела в лицо незнакомца, и закричали от страха и отвращения.
– Эй, ты! – заорала она, подавляя в себе отвращение. – Ты выпил слишком много. Пошли со мной, хоть выспишься.
После этих слов Оранж повернулся и посмотрел на нее с бессмысленной, хмурой и мрачной усмешкой. Он поднял руку, она отпрянула.
– Боишься меня? – спросил он. Но не резко – спокойно, даже нежно, как человек, говорящий во сне.
Потом они пошли вместе, пока не дошли до развалюхи на берегу реки. Они вошли внутрь и зашли в грязную комнатку, освещенную газовым рожком.
– Но, любовничек, дай мне какие-то деньги, – сказала женщина, – тогда дам тебе напиться.
Он вновь ничего не ответил, только улыбнулся той самой бездумной улыбкой, становившейся уже пугающей.
– Давай деньги, слышишь, – пискляво закричала потаскуха. Она схватила посетителя и ловко обыскала его карманы, найдя только три цента.
– О чем ты только думал, приходя сюда с этим, – заорала она, протягивая ему жалкую мелочь. Шлюха ударила посетителя. Но она была напугана. Женщина подошла к ступенькам.
– Эй! Том… Томми, – закричала она. – Спустись сюда и выбрось этого бродягу.
По ступеням спустился большой и мощный мужчина, посмотрел на Руперта. В это время женщина вырвала запонки из рукавов рубашки.
Мужчина стоял, потея и чувству тошноту, а затем схватил Руперта за воротник.
– Давай. Вали отсюда!- сказал он. – Такие как ты, нам здесь не нужны.
Он подтащил Оранжа к дверям и сильно толкнул. Тот упал через порог и полетел в канаву.
Утром его нашел прохожий – умершего перед дверями халупы какой-то блудницы.

Перевод с польского Александра Печенкина

Advertisements

Tagged: , ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: