Рэмси Кэмпбелл “Ретроспектива”

Ramsey Campbell The Retrospective (2002).

Рассказ издавался в антологиях Dark Terrors 6 (2002) Стивена Джонса и Дэвида Саттона, и польской антологии “17 шрамов” (2013)

Трент не имел понятия, как долго ярость не позволяла ему сосредоточиться. Кондуктор не появилась, объявляя незапланированную остановку. Она не появилась, пока пассажиры не вышли, и не стали толпиться на узком перроне. Только когда поезд поехал в сторону туннеля, который создавали старые деревья и вечернее мартовское небо, покрытое очередными пластами тьмы, она высунулась в окно, чтобы сказать: следующий поезд прибудет через час. Возмущенные вопли толпы только усугубили состояние Трента. Ему нужен был спокойный вечер и, если для разнообразия ему удастся уснуть, ночь сна перед важным деловым завтраком. Если бы он знал об этом перерыве в поездке, еще раз бы просмотрел документы вместо того, чтобы любоваться пейзажами, которых уже даже не мог припомнить. Следующий поезд будет битком набит, он в этом уверен – и Трент сомневался, что в нем удастся поработать. В висках начала пульсировать глухая боль. Ему показалось, что череп вдруг начал сжиматься, после того, как он понял, что если бы подождал следующий поезд, то не только бы обеспечил себе удобное место, но и нашел бы время чтобы проведать родственников. Когда он последний раз посещал семейный дом? Неожиданно его охватило чувство вины. Такое сильное, что он предпочел не смотреть в лицо проходящим мимо людям. Он медленно двигался в сторону билетной кассы.
Касса была закрыта – картонка придавала ей вид рамки, из которой вынули фотографию – но сбоку висело расписание поездов. Из Стоунби в Лондон, из Стоунби в Лондон…
Поезд отправлялся в конце каждого часа, будто бы с боем часов. Трент вышел из короткого деревянного коридора на чуть менее понурую улицу и застыл в нерешительности. Где тут кондитерская, в которой стояли десятки банок со стеклянными крышками, полные лакомств, которые можно было пробовать? Что случилось с магазином игрушек, где за стеклом шел поезд, который никогда не опаздывал и забирал с перрона застывших пассажиров? Куда девалась пекарня с залежами белых пирожных, стремящихся в небо, как готические башни, и рядом свадебный магазин, в котором безголовые манекены в бледных платьях наталкивают на мысли об Анне Болейн? Сейчас улицы заполонили фаст-фуды и магазины с молодежной одеждой, которые можно увидеть повсюду, как только выйдешь из дома. Он не мог припомнить, как много изменилось, когда он был тут в последний раз. Неожиданно он ощутил отчаянное желание оказаться в каком-то месте, напоминающем дом. Он едва дождался зеленого света.
Короткая дорога еще существовала, в определенном смысле. Сейчас она уже не пролегала между магазином игрушек и магазином свадебных принадлежностей, только отделяла витрину , в которой стоял ряд обуви, от бара быстрого обслуживания, усеянного пластиковыми упаковками.
Когда Трент вошел в аллею, уличный шум притих, но узкий проход между неотличимыми и бесцветными бетонными домами создавал впечатление, что он оказался в совершенно незнакомом месте. Затем бетон сменил ржавый кирпич, а Трент вышел на улицу, которая была ему знакома. Это место выглядело так же, как и в его воспоминаниях, по крайней мере, пока он не стал присматриваться повнимательнее.
Дом напротив, в котором когда-то размещался театр водевиля, стал кинотеатром. Несколько букв судорожно держались на белом фоне ржавой железной афиши, два “N” так наклонились, что почти стали двумя “Z”. Он попытался вспомнить, был ли кинотеатр закрыт, когда он видел его в последний раз, когда заметил, что с обеих сторон от выхода висели плакаты, которые были значительно меньше, чем предназначенные для них рамы. Окна и двери соседних домов были заколочены досками. Когда он переходил пустынную улочку, то прочел, что было написано на плакатах – любительская надпись “Воспоминания о Стоунби”.
Две широкие ступени под афишей были потрескавшимися, облупившимися и покрыты пятнами. Окно в будке кассира почернело, и через него нельзя было ничего рассмотреть. За будкой были двери, ведущие на балкон, они были приоткрыты. Не уверенный в том, что может ожидать его внутри, он заглянул в щелку.
Сначала он рассмотрел только грязный ковер, лежащий на таком же загрязненном дощатом полу, но затем ему показалось, что кто-то абсолютно неподвижный стоит в темноте и присматривается к посетителю. Наблюдатель был отделен от него веревками – так же, как и несколько других смутно различимых фигур. Он подозревал, что фигуры представляют людей, связанных с историей города: в них определенно было что-то знакомое. Это впечатление и невыразительные лица с пустыми блестящими глазами могли бы его загипнотизировать, если бы путник забыл, что он должен проведать родителей. Он поспешно покинул музей, сопровождаемый эхом собственных шагов, и свернул за угол. Когда аллея пересекала очередную улочку, он свернул налево и пошел вдоль задней стенки дома. Справа от него был ряд солидных деревянных калиток, которые вели на огороды, расположенные позади домов, третья калитка вела к его родному дому. Когда он был ребенком, то ходил через эту калитку по короткой дороге в кино. Тогда он сжимал в руке монету, которая пахла металлом, когда он приближал ее к лицу в многолюдной беспокойной темноте. Его родители никогда не закрывали калитку, пока он не вернулся домой, однако сейчас, когда он попробовал открыть засов, единственным результатом был стук когтей и приглушенное рычание соседского пса, которое звучало так, будто собака была в наморднике или ее пасть была набита едой. Трент обошел дом и пошел с парадного входа. Лишенное солнца небо заполнял сумрак, такой же понурый, как и темнота, царящая в не осветленной комнате. Так же Трент мог идти между двумя домами настолько лишенными выразительности, что казались одинаковыми. Скорее всего, дети, живущие в каком-то из этой шеренги домов, уже вернулись из школы, но Трент не видел даже одного мигающего телевизора в погруженных в мрак окнах, в то время когда кормильцы семей еще наверняка не вернулись с работы. Мужчина прошел по неровным тротуарным плитам – оперся о крышу запаркованной машины, крыша оказалась проржавевшей и проломилась под рукой – к калитке перед домом родственников. Небольшой огородик зарос сорняками, которые стали уже прорастать на короткой тропке. Он не ощущал ее под ногами, когда стоял перед деревьями, сливающимися с опускающейся темнотой. Мужчина покопался в карманах, затем порылся в портфеле, пока не понял, что он вряд ли взял с собой ключи от старого дома. Он позвонил в дверь, по крайней мере, нажал перекошенную вытертую кнопку, внутри дома раздался тихий звон.
Трент прождал долго, но ответа не последовало. Он решил еще раз вызвать этот звук, непонятно почему нервировавший его, но тут услышал шарканье ног в коридоре. Их медлительность напомнила пришедшему детство, когда казалось, что к дверям идут очень долго. Вместе с тем, Тренту почудилось, что тот, кто откроет двери, будет над ним возвышаться.
Двери открыла его мать и она была еще меньше, чем раньше – сморщенная и бледная, как фигурка, вылепленная из теста, которую покрыла пыль, сделав кучки на лбу и затылке. На ней был надет твидовый халат, под которым была длинная ночная рубашка, открывающая только косточки ног и два разных тапка. Нервным движением она подняла вверх голову и уголки губ. Когда все застыло в неподвижности, мама пробормотала:
– Ты ли это, Найджел? Ты снова приехал?
– Подумал, что мне давно следовало бы вас проведать.
– Это всегда тянется долго. – Она развернулась на месте, обернувшись вокруг собственной оси и, стоя к нему согнутой спиной, закричала:
– Угадай, кто пришел, Вальтер.
– Гесс ищет у нас убежища, – изнутри дома дошел ответ отца Трента.
– Нет, это не красноносый Рудольф. Это кто-то помладше и более ангельский.
– Королева пришла чаек погонять.
– Он никогда не изменится, ведь так? – пробормотала мать и сказала так громко, как могла. – Это наш мальчик. Это Найджел.
– Самое время. Посмотрим, сумел ли он выбиться в люди.
Она сделала неопределенный жест, будто бы пыталась поймать что-то висящее в воздухе над ее левым плечом, скорее всего приглашая Трента войти в холл.
– Будь хорошим мальчиком и не возись с дверями. Мы не хотим, чтобы холод проник в наши старые кости.
Когда двери за ним закрылись, он не смог рассмотреть, накрыты ли ступеньки, занимающие половину холла, чем то еще, кроме полумрака. Он медленно побрел за мамой, проходя через двери, едва различимые во тьме и – скорее, чем ожидал – через следующие. Мама открыла третью дверь, за которой была кухня. Он скорее это вспомнил, чем увидел. Пахнуло влажностью, он надеялся, что, в основном, из-за чая. Напрягая чувства, Найджел сумел рассмотреть отца, сидящего в темноте.
– Может, включим свет? – предложил Трент.
– Ты плохо видишь? Я думал, что это ты ту молодой. – Отец помолчал, а затем добавил: – Вернулся за крольчонком?
Трент не припоминал, чтобы у него когда-то был кролик, игрушечный или настоящий, но вопрос напомнил о детстве. Он ощутил подавленность из-за окружавшей его темноты, но тут мама сказала:
– Ладно, Вальтер, не дразнись. – И нажала на выключатель. Свет голой запыленной лампочки казалось, стягивал комнату к ее средине – почерневшая печка и покрытый пятнами умывальник, престарелые полки и кухонные шкафчики, которые сделал отец, гладкие выцветшие стены. Старик сидел в кресле, которое меньше всего подходило из стоящих вокруг стола, украшенного крошками и грязными тарелками. На его лице грушевидной формы с разными оттенками красного стал скапливаться жир, будто бы желая заставить его гармонировать с остальными частями тела. Трясущимися опухшими руками отец пытался запахнуть полы халата, и скрыть впавшую грудную клетку, покрытую паутиной седых волос.
– Вот тебе твой свет, – сказал он, – можешь сесть на свое место.
Садясь на стул, который когда-то был легким, Трент упустил из вида тропку, ведущую на улицу и впечатление, что это единственная часть двора, которую освещает свет из окна.
– Я сделаю чай? – спросила мама.
Не просит о предсказаниях будущего, убеждал сам себя Трент.
– Если вы тоже попьете.
– У нас сейчас немного других занятий.
– Не может быть все настолько плохо, правда? – спросил Трент, чувствуя вину, и пытаясь рассмеяться. – Вы не встречали…
– Кого встречали? – спросил отец чуть более громким голосом.
– Своих приятелей, – завершил фразу Трент, понимая, что не может припомнить ни одного имени. – Не могли же все уехать.
– Никто уже не приходит.
Трент не знал, воспринимать ли это, как завуалированное порицание.
– Ну и что вы делаете?
– Стареем.
– Найджел здесь, – сказала мама, ее голос преодолел тихое глухое бормотание воды в чайнике, который она наполняла из-под крана, присоединяясь к разговору.
Ему показалось, что с тех пор, как он вошел в дом, минуло больше времени, чем ему подсказывал рассудок. Я удержался от взгляда на часы, даже украдкой. Отец нетерпеливо махнул рукой:
– Чем ты сейчас занимаешься?
– Он имеет в виду твою работу.
– То же, что и всегда. – Трент надеялся, что этого достаточно, пока он не добудет воспоминание из мрака, наполнившего его голову, но взгляды родителей были также пусты, как и его мысли.
– Так что же? – спросила мама. Ему казалось, что он унаследовал ее плохую память. Трент отчаянно хотел вспомнить, что содержится в его папке. Он потянулся за ней, и сумел посмотреть на часы. До следующего поезда оставалось меньше получаса. Пока Трент боролся с замками папки, отец сказал:
– Новые дома, правильно? Строишь.
– Проектирую, – ответил Трент, сжимая папку, лежащую на коленях. – Рисую.
– Конечно, – подтвердила мама. – Ты всегда об этого хотел.
Частично для того, чтобы не показаться легкомысленным, Трент отметил:
– Не хотел бы я отвечать за некоторые перемены в городе.
– Ну и не будешь.
– Ты не увидишь здесь много перемен, – сказала мама.
– И никто не сопротивлялся?
– Нужно позволить миру идти вперед, – ответила она. – Оставить все молодым.
Трент не был уверен, что относится к этой группы, и хотел бы к ней относиться.
– С каких пор в городе есть музей?
Глаза отца стали такими пустыми, что Найджелу показалось, что он ими не пользуется.
– Сколько себя помню.
– Нет, это не сходится, – запротестовал сын так мягко, как только позволяли ему нервы. – Там был кинотеатр, а еще раньше – театр. Вы водили меня туда на спектакль.
– В самом деле? – В глазах мамы появился какой-то проблеск.
– Когда-то мы любили спектакли, правда, Вальтер? Спектакли и танцы. Мы когда то уходили на всю ночь, а люди удивлялись, куда же мы подевались?
Ее муж медленно покачал головой, но затем ли, чтобы оживить воспоминания, или чтобы возразить, Трент не знал.
– Спектакль, на который вы меня водили, – настаивал я. – Помню, что кто-то танцевал с тростью. И была какая-то комедиантка, а может, актер, переодетый женщиной.
Может быть, усилия, связанные с откапыванием этого воспоминания, привели к тому, что оно показалось одновременно призрачным и окутанным тьмой. Огромная фигура лениво подскакивающая на сцене, и поворачивающаяся к нему с фальшивой улыбкой, красной, как открытая рана, тяжелые удары ступней о доски, судя по звуку, босых, буря смеха, наступившая после реплик, которых он уже не помнил, хотя и подозревал, что были о нем, тень, которая увеличивалась в зависимости от того, какие декорации находились за спиной актера, и фигура вырастала до гигантских размеров. Скорее всего, это был детский кошмар, а не воспоминание.
– Мы же собирались чай выпить. – Выпалил Трент.
Сначала ему показалось, что глаза матери уже ничего не видят, даже воспоминаний.
– На том спектакле?
– Здесь. – Когда она не поняла, он добавил: – Сейчас.
– Ну, надо было мне напомнить, – сказала она и встала. Как долго она сидела напротив? Он так сосредоточился на воспоминаниях, что не сразу понял, что мама делает.
– Мама, нет! – заорал он, вскакивая с кресла.
– Некуда торопиться. Она еще не готова. – Она выняла руку из чайника, стоявшего на плите. Он не был уверен, но казалось, что пар поднимается от ее пальцев, когда она поставила крышку на место.
– Нам осталось недолго, не так ли? – спросила она. – Мы не можем отвлекать тебя от обязанностей.
– Не делай так больше, ладно?
– Как, сынок?
Я подумал, что она, наверное, уже забыла.
– Не делай ничего опасного.
– Здесь нет ничего, что можно назвать опасным, – отозвался отец.
– Будем беспокоиться друг о друге? Мне действительно нужно успеть на следующий поезд. Вскоре я снова вас проведаю, обещаю, и в следующий раз побуду подольше.
– Наверное.
Его родители сказали это не одновременно, будто соревнуясь в медлительности.
– Ну, до следующего раза, – сказал он, пожал отцу руку, затем обнял маму. Оба они были тревожно холодными и твердыми, будто бы покрытыми скорлупой. Он стиснул папку, пытаясь повернуть заржавевший ключ в кухонной двери.
– Пойду тем же путем, что в детстве ходил. Так быстрее.
Когда ему никто не ответил, Трент толкнул двери, которые двигались с трудом, будто были вынуты из завес. Покрытый паутиной сорняк вторгся в кухню. Заросшие травой холмики земли и кучки камней заполонили подворье и тропку. Обходя их, Найджел подошел к калитке, а затем оглянулся – никто не пошел за ним, чтобы закрыть калитку: мама стояла в кухне, отец сидел в кресле. Чтобы открыть калитку, Тренту пришлось рвануть засов двумя руками, и он чуть не забыл поднять с земли папку, когда пошел по тропе. Она была погружена в неприятный мрак не потому, что свет из дома ее не освещал – нет, а потому, что в кухне вновь было темно. С усилием я закрыл калитку, и после того, как закрыл засов, пошел позади музея. Из-за влажности я окоченел. Я надеялся, что дело в ночном воздухе, а не в доме родителей. Может влажность повлияла на его зрение? Когда он дошел до конца тропки, то ему показалось, что в темноте улицы почти ничего нет, кроме музея.
Двери, ведущие в старый зрительный зал, были открыты, и, переходя на другую сторону улицы, Трент увидел какие-то силуэты бесшумно движущиеся в полумраке. У него не было времени, чтобы присматриваться к лицам, прежде чем свернул на аллейку, где мостовую сменил бетон.
Люди сидели в ресторанах, и выбирали одежду в магазинах. Вместе с тем, улица была безлюдной, кроме мужчины, который пробежал на вокзал так быстро, что Трент не успел рассмотреть его лицо. Мужчина махал папкой, проносясь мимо билетной кассы. Трент и сам ускорился и тут услышал, как закрываются двери вагона. Он выскочил на перрон, чтобы увидеть, как свет в последнем вагоне поезда исчез среди деревьев, которые больше чем когда-либо напоминали туннель. Ему снова показалось, что ярость взорвет его голову.
Когда он снова смог двигаться, на негнущихся ногах подошел к расписанию поездов, которое находилось рядом с забитым досками офисом. Самый яростный взгляд был не в силах изменить того, что он должен был ждать еще целый час. Несколько раз он прошелся туда обратно, но на обеих концах перрона только сгущался мрак. Он должен был двигаться, чтобы избежать одеревенения. Трент вышел на улицу и осмотрелся.
Забегаловки его не привлекали: ни их обезличенная пища, ни то, что они как бы смотрели на него. Заведения фаст-фуда казались очень оживленными. Он даже не видел, чтобы там кто-то ел. За исключением красного, нарисованного детской краской человечка. Найджел неуверенным шагом перешел улицу к аллее. Он не должен так поступать с родителями. Такое стремительное возвращение может их дезориентировать, а в эту минуту я не был достаточно рассеянным. Единственный фонарь на следующей улице светил неярко, но его свет достигал музея. Трент перешел проезжую часть, такую же гранитно-черную, как и небо, и поднялся по ступенькам.
Горел ли свет в будке кассира? Часть почерневшего окошка был протерт из середины, и был относительно чистым. Трент искал деньги, чтобы положить их в поддон под окном, но увидел, что фигура, сидящая в кассе, сделана из воска. Хотя фигура напоминала женщину средних лет, которая работала здесь когда в доме располагался кинотеатр, сейчас она должна была быть на годы, нет, на десятки лет старше. Ее рука, видимая в бледном свете, была поднята, будто женщина показывает на зрительный зал. Он не смог рассмотреть выражение лица фигуры внутри темной будки. Он протопал к дверям и широко раскрыл их.
Это привело к тому, что аудитория погрузилась в еще больший мрак, но он знал, нужно идти дальше, пока его глаза привыкнут к темноте. Этот полумрак неизвестного происхождения вызвал в памяти образ свечи, которая стояла на столике у его кровати. Когда он вошел под огромный, невидимый в темноте свод, он подумал, что вновь идет по тому же ковру, по которому ходил в кино и на спектакли. Он остановился рядом с первой из фигур, стоящих по обе стороны прохода, прежде чем ее узнал. Вспомнил, что эти две женщины были сестрами, которые управляли пекарней и соседним с ней магазином свадебного платья. Они и вправду были близнецами? Женщины изображали подружек невесты в одинаковых спадающих аж до пят белых платьях – точнее белесых и покрытых пылью. Их руки, а также перчатки из муслина покрывала только пыль – женщины открытыми ладонями указывали на проход. Их загрязненные, потухшие глаза, казалось, следили за ним, когда он остановился и осмотрелся.
Следующие образцы были беспокоящими. Без сомнения, владелец магазина игрушек должен был демонстрировать модель поезда, но выглядел, будто бы он притаился сбоку прохода, чтобы ловить беглецов, которые пытаются проскочить по миниатюрному тоннелю. Рядом с ним был парень из магазина сладостей. Он призывал детей подходить к леди, перед которой стояли горы покрытых пылью сластей, свистя в сахарный свисток, который не удалось отличить от его зубов. У Трента не было времени понять, что же необычного было в глазах детей, он только сейчас начал представлять себе масштабы музея.
Наверняка, этот эффект следствие слабого освещения, но чем больше мужчина осматривался, тем дальше простиралась темнота, населенная неподвижными фигурами. Если бы зал и вправду тянулся так далеко впереди в стороны, он занимал бы всю улицу, на которой жили его родители. Трент сделал несколько неуверенных шагов вперед, из мрака появились очередные фигуры. Он развернулся так быстро, как только мог, и быстро покинул здание. Эхо собственных шагов преследовало его как издевательские аплодисменты. Он не слышал никакого постороннего звука, и не мог с уверенностью утверждать, наблюдают ли за ним из будки кассира. Я сошел по мраморным ступенькам и оказался перед музеем. Несколько секунд я топтался под стеной строения, чтобы понять, где оканчивается неосвещенный фасад и начинается темная аллея. Я прошел дальше, чем намеревался, и стал медленно возвращаться той же дорогой. Ощупывал свободной рукой стену, бродя туда-сюда, но безуспешно.
Он метался во тьме в поисках перекрестка, через который он смог бы дойти до своего старого дома, когда понял, что он будто ослеп. Мужчина оглянулся, беззвучно моля о проблеске света во тьме. Но светился только холл музея. Этот свет был так же слаб, как отблеск свечи перед тем, как она потухнет, и так далек, что Трент решил – его уставшие ноги туда не дойдут. Когда он пошел в сторону света, то поначалу казалось, что он продолжает стоять.
Прошло больше времени, чем ему казалось, прежде чем он убедился, что свет приближается. Чуть позже он уже мог разглядеть пальцы своей вытянутой вперед руки. В другой руке Трент нервно сжимал папку, будто бы боялся, что кто-то ее вырвет. Он уже находился на уровне холла и был готов удалиться от его блеска в сторону улочки, ведущей на вокзал, когда ему показалось, что он услышал, как кто-то шепчет в музее.
– Ты нас ищешь? – Это мог быть шепот, или голос, долетающий издалека.
– Мы здесь, сынок, – сказал неизвестный, а его товарищ добавил:
– Ты должен к нам придти.
– Мама? – Без сомнения, это был ее голос, хотя и очень слабый. Трент почти упал на ступеньках, когда шел к холлу. Какое-то время ему казалось, что с отголоском его шагов по мрамору смешивается идущий издалека тихий звук, будто множество людей крадутся в темноте. Наощупь он добрался до дверей и заглянул в зрительный зал.
Пространство под крышей, которая могла быть продолжением тяжелого черного неба, коридор и его часовые были погружены в ту же тьму, что и ранее. Что изменилось, или он попросту не увидел этого ранее? Близняшки облизывали губы, и он уже не мог утверждать, что они были одеты, как подружки невесты, или сидели в больших, многослойных тортах, из которых пытались выбраться. Продавец игрушек тянул руки, будто бы хотел задержать поезд, прежде чем тот доберется до тоннеля, а выпученные глаза детей, собравшихся вокруг человека со сластями – были ли это сласти?
Трент, скорее всего, убежал бы, если бы не услышал голос мамы.
– Да, сынок. В этот раз ты нас не покинешь.
– Подумай о нас. Не говори, чтобы вновь переживали, где ты и как ты. Мы не может отправиться на твои поиски.
– Где вы? Ничего не вижу.
– Иди прямо. – Родители нашептывали ему.
Он колебался. Но все же пошел между экспонатами. Нельзя было сказать, что дальше стало лучше. Он делал все, что мог, чтобы не обращать внимания на молочнике, держащем лейку, и корове, идущей за телегой, но левый глаз того мужчины казался настолько большим, что мог вместить коня, а правый – корову. Напротив него стоял старьевщик, о роде деятельности которого можно было судить по висящей на его плечах сумке, и Трент был почти рад царящей вокруг темноте.
– Далеко еще? – выкрикнул он, но в этом месте его голос был едва слышен.
– Не дальше, чем ты сможешь пройти в твоем возрасте.- Тренту показалось, что голос отца теперь гораздо ближе. Он прижал папку к груди и заставил себя пройти мимо полицейского, снявшего фуражку, закрывавшую лысую и заостренную голову, священника, толстая морда которого качалась на шее, бледной, как и его лицо, и тонкой, как запястье ребенка, чистильщика окон, с худыми ногами, напоминавшими лапки кузнечика, контролера, которого душил галстук, затянутый в аппарат для компостирования билетов, в то время как в передней части пустого автобуса водитель так же задыхался и высунул опухший язык.
“Это всего лишь кошмары”, – сказал себе Трент, – “те же, что пугали его в детстве, и которые он боялся припоминать, чтобы они не стали ярче”.
– Я все еще вас не вижу, – плаксиво пробормотал он.
– Мы впереди, сынок.
Что означало впереди? Он надеялся, что родители не говорили ему свернуть в один из боковых проходов не только потому, что это место тянется гораздо дальше, чем он представлял. Сцены, стоявшие впереди, были перестроены. Справа был оркестр духовых инструментов, он не маршировал, а замер в момент, когда подкрадывался к нему на цыпочках, и хотя все музыканты опустили свои инструменты, их рты были идеально круглыми. В полумраке слева горел красноватый костер, окруженный фигурами в подгоревших масках, а может это были лица, а за костром происходило уличное действо, за столами, уставленными едой, сидели дети, смотревшие на свое отражение в воздушных шариках, которые они держали в руках и которые начали сдуваться. Трент заставил свое окоченевшее тело вернуться в случае, если бы увидел что-то бодрящее, но выход в зал был так далек, что он мог его вспомнить с гаснущим лучом.
Он прикрыл глаза, чтобы отрешиться от происходящего вокруг, но это лишь усугубило ситуацию – теперь тени образов и темнота, в которой они скрывались, приблизились к нему, будто полумрак почти исчез. Неожиданно он понял: если бы в здании до сих пор находился театр, то проход уже бы вывел его на сцену.
– Где вы? – хотел заорать он, но боялся повышать здесь голос. – Вы можете говорить?
– Мы здесь.
Он выкатил глаза так сильно, что они могли вывалиться из глазниц. Родители были не просто близко – они стояли позади него. Он с трудом повернулся и понял, почему прошел мимо них. На матери были цилиндр и фрак, и она прекратила вращать трость, которая напоминала продолжение искривленных пальцев, отец был одет в старое цветистое платье, которое не целиком скрывало его розовый лифчик. Они переоделись, что излечить Трента от кошмаров, которые он припомнил, но добились лишь того, что кошмары ожили. Он отступил от родителей – от их восковых, покрытых слоем старого пуха лиц, и от улыбок, таких же неподвижных, как и глаза. Он на что-то наступил, оно прогнулось, парень пошатнулся и сел.
– Это твое место, – сказал отец последним движением губ.
Трент посмотрел вниз и увидел, что он сидит на школьном стуле, на котором едва умещается. По обе стороны от него сидели неподвижные дети, покрытые серым. Серостью были покрыты даже их глаза. Между ним и его родителями стоял учитель в тоге и берете. Абсолютно неподвижный.
– Мистер Банни.
От неожиданности Трент засопел, вспоминая, как всегда реагировал учитель, когда к нему обращались по фамилии, будто это оскорбление. Потом, в момент озарения, которое было как яркий свет во тьме, он понял, что может защищаться.
– Это не я, – попробовал он сказать спокойно, но решительно. – Это я.
Он едва заставил пальцы поиграть с замками папки. Он жал на заржавевшие металлические кругляшки, пока защелки не уступили, а содержимое не высыпалось на стол. Он на секунду задержал дыхание – если оно у него все еще оставалось – Трент ничего не видел в полумраке, а потом увидел полдюжины инфантильных, изображенных мелками рисунков домов.
– Я сделал больше этого, – он пытался протестовать.- Я стал кем-то значительным. – Но его рот уже перестал открываться. Он сумел только поднять голову, и не знал, что хуже: его паралич, заботливые улыбки родителей, или усмешка учителя, которая казалось, растянулась так, что заняла собой все лицо – усмешка, которая всегда означала, если ребенок находится за воротами школы, родители уже над ним не властны и не охраняют его. Могла пройти вечность, прежде чем свет – или глаза Трента – погасли окончательно, и наступила тьма.

Перевод с польского Александра Печенкина

Advertisements

Tagged: , ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: