Петр Кульпа “Мрачный приют” (главы 2 -3)

2. Первый блин комом

1.

Висёлы, пятница. 13 августа 2010 года.
Я начинаю вести дневник. Скорее, еженедельник, потому что чаще вряд ли смогу сесть за эту тетрадь. Посмотрим.
Жизнь здесь идет совсем в другом ритме и по совершенно иному пути. Мне кажется, что это стоит документировать. Может, лучше сумею понять свое состояние. В случае чего, не обману же я самого себя, уверяя, что сделал все для сохранения своей трезвости.
ЗАДАНИЕ: НАЙТИ ГРУППУ АНОНИМНЫХ АЛКОГОЛИКОВ.
Целую неделю я пахал гораздо тяжелее, чем ранее в фирме. Вставал очень рано, потому что резкий горный воздух освежал наши организмы стремительно. Завтракал и тут же начинал работать. Когда заканчивал, было уже темно, а моя голова качалась из стороны в сторону, как ветвь вербы. Оказалось, что самое ценное, что имею, чтобы здесь, в Висёлах, что-то сделать, это настойчивость и упрямство. Все остальное: машина, интернет, телефоны, знания и даже деньги здесь значения не имеют. Чтобы разрекламировать кабинет Магды, я должен развешать объявления на деревьях и заборах, и даже зайти к людям в дома.
Помощника здесь не найти. Не нужны им деньги, что ли? И еще – дело с теми двумя, которых кто-то упокоил на моей обочине. Но обо всем по порядку.
Я взялся за установку забора. Хорошего забора. Чтобы Чарусь не нарвался на очередного психопата. Главное – с севера, от поля и реки, потому что там дед не поставил совсем ничего – несколько подгнивших досок, клонящихся к земле. Обмерил нашу землю с той стороны дороги – потому что нам принадлежит кусок земли и с той стороны дороги – но это достаточно крутой заросший лесом спуск – и оказалось, что нужно купить 50 погонных метров бетонных пролетов. При необходимости это защитит нас от ветра. Если будет дуть зимой, например. Да, зима. Надо подумать о запасах. Сейчас август, но если так и продолжится, то оглянуться не успеешь.
Мне нужны помощники. Но на объявление никто не откликнулся.
Написал краской на куске доски:
ИЩУ ЧЕТЫРЕХ ЧЕЛОВЕК
ДЛЯ ПОМОЩИ
В УСТАНОВКЕ ОГРАЖДЕНИЯ. НА НЕДЕЛЮ
Ничего. Приходили, смотрели, шептались. Я в это время носил старые доски из-за дома, а если кто-то читал объявление, то подбегал и заговаривал. Куда там. Этот кто-то что-то бурчал, другой хохотал. Кроме того – одни старики. Лопаты им бы не доверил, чтобы их не задавила. Куда уж бетонные пролеты вкапывать.
Вечером переписал объявление:
ИЩУ ЧЕТЫРЕХ СИЛЬНЫХ МУЖЧИН
ДЛЯ ПОМОЩИ В ОГОРАЖИВАНИИ
НА НЕДЕЛЮ
Уже собрался пойти и поставить объявление рядом с воротами, но дописал:
ХОРОШАЯ ОПЛАТА!!!
Я надеялся, что завтра, когда в полдень вернусь из города, мне будет из кого выбирать. Мне надо было ехать, чтобы найти школу для Чаруся, заказать вывеску для кабинета Магды, и заявить в полицию о жестоком нападении на Волчка. Имя для несчастного найденыша придумал Чарусь. Я его спрашивал, он уверяет, что имя ему приснилось. Ему продолжают сниться странные сны. Я сделал вид, что поверил. Пусть будет Волчок. Как Магда сумела притащить этого гиганта с поля? Разве, что при помощи сильного вброса адреналина, потому что пес весит килограмм 70.

Я отложил ручку. Голова начинала гудеть. Я встал и включил чайник. Посмотрел на часы – 22:30.
Я вслушиваюсь в тишину. Потихоньку начинаю привыкать к отсутствию воя клаксонов, мчащихся машин, сирен “скорой помощи”, людского гомона. Но очень медленно. Вечером мне казалось, что отголоски из-за окна – шум ветра, голоса зверей, треск ломающихся веток, и даже плеск реки – могут спровоцировать у меня головную боль. И это все я называл тишиной. Я привык к городскому гаму, и сейчас переживал фазу возврата к нормальности. Мне казалось, что после многолетнего паралича, я вновь обрел чутье, зрение и вкус.
Хило поднял голову. Сейчас он был идеальным компаньоном для всей семьи. Он привязался к Магде, и это было взаимно. Пес добирался и до комнаты Чаруся, хотя сын старался сохранять дистанцию. На протяжении дня он присматривался к найденышу Волчку. Прячась от дождя, Волчок спит на нашей веранде. Ладно, пусть там. Если останется у нас, то нужно его приручать. Нужно быть осторожным, в конце концов, это дикий пес и почти чудовище. Он почти не встает, только в туалет, и выздоравливает медленно, но кто знает, что может прийти ему в голову? Магда старается быть поблизости, когда Чарусь к нему приближается.
Она меняла его повязки, а сегодня сняла швы с уха.
За окном шумела река. Висельчак, так, кажется, ее зовут местные. За два дня из небольшой речки, которую можно перейти, не замочив ног, она превратилась в грязный яростный поток, несущий ветки и камни.
“Хорошо, что неподалеку впадает в большую реку, Бухалу”, – подумал я.
Я заварил кофе, чуть не подавился сильным ароматом, и продолжил писать.

В ночь с понедельника на вторник пошел дождь. Целый день дул сильный ветер, я знал, что будет дождь, но ночь принесла кое-что тревожное. Я спал как убитый, но вскочил, когда раздался звук капель, стучащих по крыше. В трусах бегал по дому с ощущением, что надо скорее эвакуироваться. Магда смеялась, но потом и ей стало не до смеха. Когда где-то неподалеку (потом оказалось, что в нашем лесу) рухнуло дерево, сломанное как спичка, с треском, переходящим в жуткий грохот, и дрожью земли, она перестала смеяться. Хило жалобно поскуливал и ходил следом за нами. Я нашел фонарь, набросил куртку и вышел на веранду. Это ничего не дало, я не смог ничего разглядеть. Галогенка не среагировала, я стоял под струями дождя. Не было электричества.
Я собрался возвращаться в дом, но тут услышал вой, от которого волосы зашевелились на голове. Воображение предоставило видения из книжек и фильмов. Волки! Конец, сейчас нас съедят или покусают, и мы превратимся в оборотней. Но неожиданно понял, что этот страх ничто по сравнению с тем, что пережил, когда трезвел и несколько дней мучился похмельем. Да, вот то был страх! Из середины он вылазил каплями вонючего пота, заставлял меня видеть сквозь закрытые веки и слышать выключенное радио.
Когда-то (Магда думает, что я потерял сознание и наделал дел в бессознательном состоянии, она тогда с Чарусем была в больнице, он незадолго до переезда заболел воспалением легких), мне казалось, что лифт “едет за мной”. Вот так, просто “едет за мной”. Это ощущение было таким ярким, выразительным и поразительным, что я пытался исчезнуть, чтобы они не догадались, что я дома. Я погасил свет, задержал дыхание, завернулся в одеяло и сел под стену. И мне бы все удалось, но радио продолжало работать. Тихонько играла музыка, но этого было достаточно, чтобы понять – я дома. Заскрипели двери открывающегося лифта. Я выбрался из одеяла и на четвереньках подполз к радиоприемнику. Раз за разом я нажимал на выключатель. Приемник не реагировал. Я вынул вилку из розетки. Музыка играла. Я слышал их за дверями. Я был уверен, что, давая мне еще минутку, они смотрят друг на друга с легкой усмешкой, может поблажки, может жалости, а может и насмешки. Поставив руку на ручку дверей, поправляют галстуки.
Я не выдержал, схватил радио, и с криком и плачем разбил его об пол. Они исчезли. Я плакал, обоссался, разбудил соседей, но они исчезли.
Вот это был страх.

Отпил глоток кофе. Без 15 одиннадцать. Не знаю, зачем это написал. Столько событий из моей пьяной жизни были тайной, исчезли во мгле спиртных испарений, “прерванного фильма”, благословенного, потому что позволяет не помнить все слишком подробно. Сколько еще и когда я сумею вспомнить? Может, мне нужна исповедь, полное очищение и правда? Зачем? Ведь и так я не могу повернуть время вспять.
Я погладил мягкие дреды. Хило поднял голову, помахал хвостом и лизнул пальцы хозяина. Я снова взялся за ручку.

Это воспоминание помогло мне прийти в себя. Вой шел из сарая. Волчок! Я пошел туда. У сарая была жестяная крыша, внутри был жуткий шум. На пса лилась вода, которая непонятно как проникала внутрь. Она текла по скошенной балке, а затем широким потоком лилась на кавказца. Бедняга. Он был испуган. Трясся и попискивал. Я не мог этого вынести. Взял кусок фанеры и поставил над ним. Вода сейчас стекала на пол, все вокруг и так было мокрым: подстилка, пес и я. Я остался с ним, но самая сильная волна дождя уже прошла. Когда дождь стих, вместе с Магдой, освещая путь фонарями, перенесли пса на веранду, а затем в сени. Я надеялся, что он не будет безобразничать. Он даже не рычал на Хило, пытавшегося сорвать бандаж с лапы гиганта. Мы забрали комондора и закрыли в кухне. Во вторник утром оказалось, что в кухне протекала крыша. Сначала подумали, что Хило не выдержал, но в этом случае его мочевой пузырь должен быть объемом с большое ведро. С потолка капало, а дождь продолжался, не очень сильный, но ровный и густой. Меня ожидала работа на крыше и вылазка на чердак. Не радовало ни одно, ни второе. В самом высоком месте чердака надо было сгибаться вдвое. И электричества все еще не было. Ко всему прочему, пыль попала в глаза.
Я приказал Магде ловить воду тазиками, а сам поехал в город. В мэрии мне дали телефоны двух школ. Одна здесь, в Беске, с индивидуальными программами обучения, вторая поближе к дому, но без подобных программ, зато с интеграционным классом. Ходят в него неизвестные мне девочка и мальчик на инвалидных колясках. Мы с Магдой выбрали вторую. Будем Чарусю помогать, и до нее легче добираться.
Я заказал рекламу кабинета, 500 визитных карточек, флайеры, наклейки на автомобили и страницу в интернете. Магда назвала свое дело “Белый зубок”. Мне понравилось, надо ей об этом сказать. Все будет готово в понедельник, а вывеску поставят в среду. С подсветкой.
В полиции выяснилось, что тип имеет лицензию на оружие. Это охотник, имеет лицензию на отстрел бездомных собак, которые здесь являются серьезной угрозой. Особенно для туристов, любящих лазить в глуши. Собаки, знающие человека, его уже не боятся.
Я настаивал, чтобы участковый принял заявление, потому что со слов Магды выходило, что это был не просто отстрел. Они сказали, что, возможно, она испугалась за Чаруся, и немного преувеличила. Она очень беспокоиться за него, и может все очень нервно воспринимать, особенно с тех пор, когда Чарусь чуть не утонул в бассейне. Он звал на помощь, как умеет, шепотом, а Магда стояла и разговаривала с приятельницей. Она до сих пор себя не простила.
В любом случае, полицейский очень уж противился. Он сказал, что местные на меня разозлятся, потому что тот тип, Колодько, выполняет за других грязную работу, а за жестокое обращение с животными серьезное наказание и т.д. И я ушел. Ничего не сказал Магде, чтобы ее не нервировать. Хватит того, что поставлю солидный забор. А если он придет в кабинет лечить зубы, то вместо обезболивающего дадим ему воды, а потом так полечим, что ой-ой-ой!
Ну конечно, забор. В конце концов, я нашел цех бетонных конструкций. Заказал пролеты полтора метра высотой, столбы и сетки. Будет забор крепкий и плотный. Все привезли в четверг, то есть вчера, а людей у меня все еще нет.

Что-то я расписался. Одиннадцать. Кофе холодный. Встал, потянулся, расправил кости. В сенях Волчок лижет лапу, которой чесал едва зажившее ухо. Глаз потихоньку приходит в норму. Пока не ясно, видит ли пес ним. Увидев меня, он замахал хвостом и сел. Наверное, ему у нас хорошо. Я надел ему поводок и открыл двери. Повеяло холодом. Волчок втянул воздух огромным носом, ноздри которого напоминали отверстия двустволки.
– Пошли, Волчок!
Он быстро выучил свое имя. Кавказец осторожно встал. Его голова ненатурально свешивалась. Наверное, ребра. Пес быстро и неглубоко дышал, бандаж сжимал его достаточно сильно. Он похромал со мной на веранду, а потом во двор. Он пописал на стопку старых досок. Когда мы собирались уже возвращаться, пес наклонил голову ниже – что-то учуял. Я скорее это услышал, чем увидел. Волчок окаменел, поводок натянулся, а затем стал дрожать. Из его покалеченной пасти долетел глубокий необычный звук. Как будто кто-то варил смолу в огромном котле, скрытом в глубинах земли. Пес уставился в сторону ворот. Он хотел залаять, но вышел только болезненный вскрик.
Я посмотрел в сторону калитки. Там никого не было.
– Пойдем, бедолага, там никого нет, – я мягко потянул за поводок. Он не протестовал. Боль – хороший учитель. В сенях к нам кинулся Хило, который завидовал прогулке.
Я их оставил. Пусть спят вместе. Увидим, что выйдет из этой дружбы. Я заглянул в комнату Чаруся. Как обычно, одеяло на полу, Джо отброшен. Магда? Наверное, ему читала перед сном. Подошел и поправил накидку. Жена вздохнула.
– Еще немного, любимый…
Я вернулся в кухню. Блокнот лежал открытый на столе. Я же его закрывал! Магда? Но она спит в комнате Чаруся. А если не спала… Читала? Нет, не осмелилась бы. А может, я его не закрыл? Нужно предусмотрительнее подходить к запискам, не писать все, что взбредет в голову. Чарусь тоже может это прочесть. Тут вроде и нет никаких больших тайн, но всему свое время. Пора заканчивать, или тут меня утро застанет. Завтра, правда, суббота, но кто знает, что может случиться.

В среду утром я принес лестницу и вылез на чердак. И на крышу. Задувало дымоход. Очередная работа. Но это я сделаю, когда прекратиться дождь и все подсохнет. На чердаке я увлекся. Несколько ящиков с документами, старые газеты, книги и сундучок, который как в сказках был закрыт на замок. С трудом, ползя на четвереньках, я все осмотрел, чтобы не делать этого повторно. Сумки я перенесен поближе к входу, а сундучок снес вниз. То есть, я хотел его снести, но он выскользнул и упал. Хорошо, что Чаруся или собак внизу не было.
Сундук с треском разбился. Рассыпались фотографии, множество фотографий. Старинных. Я собрал их и спрятал в старинный буфет бабушки Аурелии. Будет чем заняться в долгие зимние вечера. А буфет неплохой образец антиквариата. Огромный. Я не понимаю в антиквариате, но в середине пахнет, как в музее. На нижних дверках барельефы бородатых лиц, красивых. Он очень тяжелый, не сдвинешь ни на сантиметр.
После полудня пришел полицейский. Сказал, что на склоне горы напротив нас – я узнал, что местные называют ее Помыр – именно на нашем участке погибли два человека. Собственно, один, потому что второго, с разбитой камнем головой, нашли лежащим среди деревьев. Я засомневался, вовремя ли мы приехали.
Слишком много всего навалилось в первую неделю в пустынном месте. Там сейчас ищут следы, и полицейский попросил на это место пока не ходить. Место преступления обтянуто лентой. Ну что ж… Еще не хватало нам наткнуться на какого-то психопата. А может это тот тип, что пытался замучить Волчка? Но я забыл сказать это полицейскому.

Вчера, то есть, утром в четверг, дождь прекратился. В полдень привезли пролеты. Сложили их возле дороги, потому что водитель боялся заезжать дальше. Грязь. Нам придется что-то придумать, чтобы перевезти их за дом. Мне нужно найти помощников. Когда я осматривал крышу, пришел относительно молодой парень. Спросил, сколько я плачу. Я сказал, что двадцать в час. Он почесал затылок, и спросил, добавлю ли обед и пол-литру на двоих. Тут я с ним распрощался. Если бы хотел нанять алкаша, то нанял бы себя три года назад. И ничего.
Я уплотнил крышу. Снизу тоже. Опять должен был ползать по чердаку. Должно держаться. Пока держится. С утра пятницы пошел дождь. В кухне сухо. Вот бы и дальше так. Пролеты потихоньку погружаются в грязь на обочине дороги. Наверное, придется за людьми ехать в город. Сегодня сняли Волчку швы. Он чешет ухо так, что клочья летят. Хорошо еще, что не может этого делать задней лапой, потому что оторвал бы себе ухо. Он стал совсем домашним. В отличие от нас.

Я отложил ручку. Пора спать. Когда я чистил зубы, то понял, что ничего не написал о Магде или о сыне. Моим вторым именем должно быть Эгоцентрик. А группу Анонимных алкоголиков я не искал.

2

– Мама! – Магда вдруг проснулась. Кошмар? – Мама! – она вновь услышала голос мальчика.
Чарусь? О, Боже! Она повернула голову, прижавшись щекой к холодной подушке. Сына на было в кровати.
– Чарусь! – прошептала она, садясь в кровати. Из окна слышался шум падающего дождя.
– Мама, помоги мне! – голос мальчика звучал со стороны шкафа. Чарусь заговорил! Боже, благодарю тебя!
Магда встала и на ощупь пошла в сторону сына. Он сидел на полу возле шкафа.
– Чарусь, может …
– Нет, не включай, – ответил он уверенно.
Она хотела кричать, обнимать и целовать его, но интуиция подсказывала, что надо обождать.
– Помоги мне, я не могу затянуть узел. Бандитский.

…бандитский узел, сильно, изо всех сил, надо убить сучьего сына!

Она пошатнулась. С чего вдруг? Как тогда, после воспаления внутреннего уха, еще две недели были проблемы с лабиринтом внутреннего уха. Тимек водил ее даже в туалет. Но тогда она не слышала голосов.
Магда почувствовала боль в виске. Она ударилась об открытую дверь шкафа. Женщина не вскрикнула – сын был важнее. И то, что он разговаривал. Чудеса все же происходят, особенно, когда их уже не ждешь. Спонтанно, без всяких причин. Она задумалась. Это, наверное, была женская или материнская интуиция.
Она села рядом с сыном, с трудом справившись с волнением.
– Чарусь, что ты…? – Она замолкла на полуслове.
Перед ними на полу сидел Джо. На шею ему была наброшена петля, сделанная с пояса от халата Тимека. Чарусь тянул пояс одной рукой, а второй прижимал голову гориллы к шкафу, втыкая пальцы в пластиковые глаза. Один глаз вывалился и откатился в другой конец комнаты. Это была нехорошая игра. В такое время?
– Сынок, так нельзя. Почему?
– Помоги мне затянуть бандитский узел сильно, так, как надо. Надо убить сукиного сына! – не глядя на мать, процедил ребенок.
Магда онемела. А потом почувствовала поднимающуюся волну гнева, которая сжала горло не хуже пояса от халата, и прошипела:
– Замолчи!
Чарусь посмотрел на нее. Ей показалось, что у него нет зрачков, а только отливающая бирюзовым радужная оболочка. Через минуту картинка стала размытой из-за заливающих ее глаза слез. Чарусь опустил руки, и Джо с жутким галстуком сполз по дверям шкафа. Магда закрыла рукой рот, не зная, что из него может вылететь. Сын встал, прошел к кровати и влез под одеяло.
Джо распластался под шкафом, как пьяница, и смотрел на мать своего друга. Она плакала. Если бы с куклой все было в порядке, может быть, если бы в ней были батарейки, обезьяна бы утешила ее. Сказала бы:
“Привет! Я Большой Джо! Оставайся моим другом!” или “Это снова я! Грешила ли ты сегодня?” или “Как дела? Отличный денек сегодня, не правда ли?”
Но игрушка не была в порядке, ничего не было в порядке.

3. Цирюльник

1

Висёлы не были обычной горной деревушкой. Хотя была расположена высоко, среди трех вершин, поросших старым буковым лесом – Помыра, Шубенице и Гайдуцкой горе – она не тянулась вдоль дороги, изредка расставляя дома там и сям, будто бы их сбросил с гор пьяный великан.
Отнюдь, она была сосредоточена в небольшой котловине, неподалеку от пересечения трех дорог. Деревня напоминала городок из дешевого чешского вестерна 60-х. И в действительности, когда-то здесь работал один режиссер. Низкобюджетная продукция, на одной бобине ленты, упокоилась в каком-то киноархиве. Однако следы кинематографического дебюта остались: пристроенные к домам веранды с полом из досок, рассыпающийся муляж передней стены салона и потемневшая от дождя, переделанная местными женщинами в крест виселица.
В Висёлах жило немного людей. Жилых домов было около 20. Но они жили близко друг к другу, они хорошо жили и заботились друг о друге. Наилучшим способом провести время для парней было посещение цирюльника. Старый Василюк, хотя едва вставал и еле мог удержать расческу в руках, заведения не закрывал. Не для заработка, а для дружеской и общинной пользы. Никто, даже старый гриб, а может, особенно он, не любит расти в одиночку.
Сегодня тоже, сразу после открытия, только Василюк поднял шторы и поставил в ведро зонтик, с которого обильно стекала вода, заскрипела доска у дверей. Для ухудшающегося слуха старого парикмахера этот звук был лучше, чем звонок. На пороге стоял, касаясь головой косяка, прямой как струна, несмотря на годы и багаж тяжелого опыта, отразившегося шрамами на лице, Шауль Грабень. Он отряхнул капли с плаща, снял капюшон и вошел. Раздвинув полы старого кожаного плаща, он сунул руку в жилетку и достал часы на цепочке. Посмотрел на них.
– Мы стареем, Владек. Ты открываешься все позже, я прихожу все раньше, – сказал он и подошел к старой черной вешалке с обручем для зонтиков. Повесил плащ. Из-под потрепанной жилетки вверх тянулся шерстяной гольф. Грабень хлопнул ладонями.
– Что ты не в духе. Что-то случилось? – спросил он, остановившись у печки. Он открыл зольник. – Сейчас натопим.
– А чтобы знал, что старею, – ответил парикмахер, одевая короткий белый фартук и безрукавку из овечьей шкуры. – Поссать как человек не могу, только бегаю и сливаю по чуть-чуть. И ночью также. Когда сажусь, то голова идет кругом, и я не знаю, поссал я или нет. Возвращаюсь, и дурные мысли лезут в голову, бабу свою вспоминаю. Ногам холодно, хотя я овчиной накрываюсь. Немного согреюсь, снова живот жмет. И так постоянно. Сейчас август, а я в овчине. – Василюк посмотрел на приятеля и добавил: – Вижу и тебе не слишком жарко.
Хозяин достал из кармана фартука бритву и стал возле окна. Он схватил вытертый ремень из темной кожи, который был прикреплен неподалеку от кресла. Умелым, и совсем неподходящим к его стенаниям, движением он начал точить бритву. Плавными отточенными жестами он острил инструмент, даже не глядя в его сторону. Парикмахер смотрел в окно. Дождь продолжался, все сидели по домам. Шауль назначил встречу на 11, а сам, как обычно, пришел раньше времени. Хороший парень.
– Тебе все шуточки. Приготовлю в воскресенье обед, а потом целую неделю ем то же самое, пока совсем не обрыднет. Хорошо, что иногда меня пригласит твоя жена или Габрин. Иначе я бы сошел с ума. В задницу такую жизнь. Неоднократно думал, что Варлам был прав.
Грабень встал с ведром пепла в длинной руке. Посмотрел на цирюльника. Кивнул головой, будто не доверяя собственным ушам, или будто бы был удивлен бормотанием старинного приятеля. Он не знал, смеяться ему или плакать.
– Пойду за дровами, – сказал он.
Василюк достал вторую бритву. Открыл и проверил остроту пальцем. Выщербленное. Парикмахер поднес лезвие к глазам. Зрение его не подводило. На него грех было жаловаться. Хотя он любил почитать, и долго, ночью. Буквы, даже самые маленькие, стояли перед ним идеально ровными рядами и даже не думали дрожать. Пусть бы попробовали танцевать, Василюк бы книгу закрыл и швырнул в огонь. Книги вместе с пенсией привозил ему местный почтальон, Гинек Габрин. Хороший парень, всегда найдет что-то интересное. Выпивал, надо признать. Ну и большие кусочки пенсии получал от старого цирюльника. А своего дядю, упрямого и больного Габрина, почтальон наверняка боялся.
Вернулся Грабень. Из ведра торчали тонкие щепки, добытые из поленницы, расположенной позади дома. Он отряхнулся и подошел к печке. Наполнил ее и растопил. Поставил на печку чайник с изогнутым, словно лебединая шея, носиком.
Он сел в кресло. Потертый на сгибах стул из гнутого дерева, красивый и старинный, заскрипел под Шаулем. Мужчина пальцами пригладил седые, но еще достаточно густые волосы. Осмотрел в матовом с пятнами зеркале с одной стороны, затем со второй.
– Побреешь меня? – спросил он.
Василюк, стоя позади кресла, двумя руками прошелся по щекам приятеля. Ничего. Совсем ничего. Он положил сухую ладонь на седую голову. Посмотрел на отражение клиента в зеркале.
– Нечего. Нет ни волоска.
Грабент усмехнулся и пальцем указал под нос.
– Здесь, – сказал он со смехом.
Цирюльник пожал плечами. Начал готовиться к бритью. Вынул полотенце, миску для пены, кисточку и сосуд для горячей воды. Надел клиенту покрывало.
У дверей скрипнула доска. На пороге стоял Радули Габрин, пузатый как огромный жук. Дышал. Астма привела к тому, что две ступени для него превращались в Эверест. Он был без кислородной подушки.
– Добрый… парни! – сказал он между частыми выдохами. Он любил щеголять своим горским происхождением и языком.
– Добрый! – приветствовали его Василюк и Грабень.
– Ух, присяду, – прохрипел Радули.
И тяжело рухнул на кресло для ожидающих. Из-под расстегнутой под шеей фланелевой рубахи торчали седые кудри. Лицо его было красным с синими мешками под глазами. На коже ладони, опирающейся на изогнутую ручку, растянулись черные нити лопнувших сосудов. И бронзовые пятнышки.
– Баргель счас… придет, – добавил он.
Чайник плюнул водой на конфорки. Белые шарики заплясали на раскаленном железе, скатились в сторону и спрыгнули на бляху, на которой на трех изогнутых и разрисованных ногах стояла печка.
Василюк подошел и рукой взялся за ручку чайника. Вылил немного воды на вторую ладонь, растер пальцами.
– Достаточно, – сказал он, будто кипяток мог быть еще горячее. Радули покачал головой, и обменялся в зеркале взглядом с Шаулем. Они любили этот трюк цирюльника.
Василюк перелил воду в миску, обмакнул в нее полотенце, выжал, сложил в четыре раз и помахал им в воздухе. Положил полотенце на лицо Грабеня. Он тут же принялся взбивать густую пену.
Через минуту из-под белого покрывала были видны лишь старые глаза. Парикмахер взял бритву, и поднял острие вверх. Руки его заметно тряслись. Шауль рассмеялся, пена взлетела в воздух. С ее белизной контрастировали желтые стертые зубы старика.
Парикмахер коснулся бритвой щеки, прямо под бакенбардами. Провел вниз. Вытер бритву о висящее на плече полотенце. Когда он вновь опускал бритву, Грабень схватил его за запястье и придержал.
– Видишь, Владек. Каждый из нас платит свою цену. Знаешь, что случилось с Варламом. Ты думаешь, что он был прав. Но ты не был с ним до самого конца. А я был. И знаю, что он изменил свое мнение, но было слишком поздно. Посмотри на Радули. – Шауль мотнул головой назад. – Как думаешь, сколько еще вздохов принадлежит каждому из нас? Сколько раз легкие набирают воздух на протяжении жизни? Спроси его, жалеет ли он?
Василюк смотрел в зеркало. Глаза Грабеня грозно блестели.
– А ты? – спросил он.
– Что я? Жалею?
– Какую платишь цену?
Габрин икнул и громко рыгнул. Он не хотел слышать, о чем говорят его приятели. Он закрыл глаза и делал вид, что спит. Подборок подпер рукой, держащей трость.
Шауль Грабень прижал руку цирюльника к своему лицу и протянул. Бритва бесшумно погрузилась в сморщенную плоть. Василюк скривился и прикрыл глаза. Он ощущал пальцами, как острие режет ткань, будто толстый фетр. Он ожидал увидеть кровь, окрашивающую пену, как вишни взбитые сливки. Но ничего. Грабень отпустил руку, стер с порезанного лица пену, и, подняв брови, усмехнулся в зеркало отражению цирюльника. Василюк смотрел и дрожал. Из раны, напоминающей щель в прогнившей доске, сыпалась пыль.
Шаул встал, вытер лицо мокрым полотенцем, и придержал щеку.
– Дай пластырь, – сказал он, склонившись к приятелю. И добавил: – Это моя цена.
Радули посмотрел на них, сглотнул слюну, и сказал:
– Эээ… хотел постричься… Но, ладно уж… приду завтра.
Скрипнула доска у порога. Свет из открытых дверей заслонила мужская фигура.
– Привет, Баргель, – сказал Грабень. – Что-то ты плоховато выглядишь сегодня.

2

– Плохо, плохо, потому что лицо давно бритвы не видело, поэтому и непрезентабельно. – Усмехнулся новоприбывший с порога. Первое впечатление – важная вещь. Казалось, он такой же мужик. – Постричься пришел, познакомится при случае. Но вы ждали какого то пана Баргеля…
– Пана Баргеля? – рассмеялся старик, сидевший в кресле.
– Ну, или как-то так. А я не Баргель, я – Смута. Тимофей Смута, новый житель Висёлы. – И щелкнул каблуками, как военный. Зачем я это сделал? Наверное, хотел понравиться: свой чел с юмором и живинкой. Еще этот дурацкий акцент. Надо от него избавляться. Я закрыл двери:
– Можно?
Парикмахер, мелкий старикашка в белом халате и жилетке, посмотрел на высокого деда с пластырем на щеке. Они пожали плечами. Головой указал на вытертое кресло, такое, которое я раньше мог увидеть только в старых фильмах.
Что-то здесь было не так. Август, холодный и дождливый. Сегодня с утра было градусов 15. Но чтобы топить печку и надевать гольф?
Высокий откашлялся. Я сначала подошел к нему. Протянул руку, чтобы поздороваться. Я смотрел ему прямо в глаза, для чего пришлось немного задрать голову, потому что он, несмотря на годы, был высокий и прямой. Когда он подал мне руку, у меня создалось впечатление, что я держу предмет из музея. Сухая, как бумага, кожа, твердые корявые пальцы.
– Грабень. Шауль.
– Очень приятно. Я внук Вита Варлама. Вы его знаете? – спросил я, поворачиваясь к цирюльнику. Он вонял кислым, будто спал в кровати, пропитанной мочой. У него была холодная и очень влажная рука.
– Владислав Василюк. Что за красивый цвет…
Я вырвал ладонь из его капкана. Схватился за голову, неожиданно вернулась знакомая боль в глазницах. Будто вспышка.

Водочный смрад, удар тяжелой ладони о столешницу.
… что там у старого Василюка, я тебя спрашиваю? Держит старик еще бритву? Уши не отрезал?

Что за черт? Не удастся, видать, избежать визита к психиатру.
– Извините, что-то погода на меня так влияет. – Я подошел к сидящему в кресле мужчине. Он встал с трудом, сопя и опираясь на трость. Мне стало неприятно от того, что заставил больного старика прилагать такие усилия. – Не нужно…
Он тяжело вздохнул и подал мне руку. Холодная, ледяная толстая рыба.
– Ух, Радули…Габрин. Мы знаем старого Вита…а как же.
Он тяжело опустился в кресло и широко улыбнулся, показывая испорченные, поломанные зубы. Дыхание его было несвежим, и это ощущалось за метр.
“У Магды будет легкий заработок”, – подумал я. Надо только хорошо зарекомендовать себя.
– Ух…- прошипел Габрин. – Говорите, внук… это хорошо. – Его дыхание напоминало то свист, то рычание, будто в его груди свила плотное гнездо ласточка.
Я подошел к креслу. Указал на него.
– Можно?
Василюк снова посмотрел на Грабеня. Спрашивал разрешения или как? Шауль кивнул. Я снял куртку, повесил на древнюю вешалку и сел в кресло. Старик набросил покрывало. Когда засунул края за шиворот, а затем закрепил прищепкой, я почувствовал, как у него дрожат руки. Я посмотрел в зеркало. Он молчал, даже не глядя на меня, готовил инструмент. Грабень подбросил дров в печку. Он был из этой тройки в лучшей форме.
Я осмотрелся. Парикмахерская была очень старой. Пол из покрашенных досок. Под потолком лампа с тремя пожелтевшими плафонами в форме опрокинутых беретов. Гнутая мебель, кожаный ремень для наточки бритв. Такой же висел в заведении пана Бочина, к которому я ходил в детстве. Тогда я сидел на специальной доске, чтобы меня можно было увидеть в зеркале. А может, чтобы парикмахеру не нужно было сгибаться? Да, скорее всего.
Мило. В Варшаве таких скансенов уже не встретишь (Скансен – музей в Стокгольме, примечание переводчика).
– Хорошо у вас. Только жарко, – произнес я.
Габрин рассмеялся. Затем засвистел. Василюк стоял у меня за спиной с машинкой в руке. Я одеревенел. Она щелкнула в маленьких руках старичка. У машинки не было электрического провода. О, Боже! Я закрыл глаза. Напряженно ожидал. Я надеялся, что древний инструмент в руках этого человека в любую минуту причинит мне страдание. Вообразил себя воющим от боли и страха перед машинкой, которая половину шерсти стрижет, половину выдирает. Но, к моему удивлению, машинка щелкала мерно и безболезненно.
Я посмотрел в зеркало. Василюк сменил инструмент. Сейчас в руках держал металлическую расческу и ножницы. Он продолжил, и справлялся неожиданно хорошо. Грабень с Габрином просматривали газеты. Без очков?
– У вас хорошие глаза для вашего возраста. – Мне хотелось быть вежливым.
Высокий старик усмехнулся.
– По вашему, сколько нам лет?
Габрин зашелся кашлем. Да, дал маху.
– Это не… я не то имел ввиду…
Я почувствовал на губах щетину щетки, которой Василюк мне очищал лицо.
Он сказал:
– Шауль, полотенце.
Грабень встал. Я видел в зеркале, как он налил воды из чайника в миску, поставил полотенце и дал парикмахеру. Тот достал полотенце из кипятка, выкрутил и стряхнул. Я сделал большие глаза и сказал:
– Не имею понятия о возрасте. Но вы это что-то!
Он положил горячую ткань мне на лицо. Я резко втянул воздух, аж заболел обожженный желудок. Я выдержал, хотя с одной стороны жгло мне лицо, с другой – я не знал, что они делают. Перед глазами появился “Цирюльник Тодд”, старый английский ужастик о цирюльнике, который перерезал клиентам горло, а потом перекидывал кресло, и жертва съезжала по специальной доске в подвал. Я силился припомнить, не видел ли, входя, лаза в полу.
– Может не надо, – пробормотал я через пожелтевшее махровое полотенце. Я с утра побрился.
Полотенце исчезло. Я снова мог свободно дышать. Василюк держал в руках кружку, полную пены, и улыбался.
– Может и не надо, но в рамках гостеприимства бритье за счет заведения. Вы почувствуете, что значит старый цирюльник. Эти руки… – Он поднял вверх руку с опасной бритвой, пользовался он ей виртуозно. – … отрезали не одну голову.
Мне хотелось сорваться и бежать. Под мышками и по спине тек пот – в комнате было жарко. Сзади Габрин задышал быстрее, чем раньше.
Василюк добавил:
– Я пошутил. Сиди спокойно.
И вновь застал меня врасплох. Пену он нанес старательно, не терял ни клочка. Когда он двигал бритвой, сначала по щекам, потом по шее, дрожи не было. Что-то там все трещало. В конце он хотел обрызгать меня одеколоном из смешного пульверизатора с резиновой грушкой. Я махнул рукой. Я не пользовался средствами, включающими спирт. Не хотел с ними связываться.
– Нет! Благодарю.
– Как хотите.
Василюк, немного надувшись, снял с меня покрывало. Я взял куртку и достал кошелек. Дам ему двадцатку, ну тридцатку.
– Сдачи не надо, спасибо.
Он посмотрел на меня с прищуром. Вздохнул:
– Спасибо. Сочтемся.
Габрин с Грабенем присматривались ко мне, будто теперь я подходил этому месту. Я решил попробовать поговорить о заборе.
– Может, вы знаете, кто в округе не прочь подзаработать. Я хочу огородить свой участок. Ищу несколько сильных мужчин. Хорошо заплачу.
Улыбка исчезла с губ высокого.
– А зачем обносить все забором? Тут все свои и ничего не происходит. Тут ни у кого нет заборов, а жизнь идет.
– Мой сын видел местного охотника, который жестоко обращался с собакой, и очень испугался. А несколько дней назад на горе, той, кажется, Помыре, …
– На том Помыре, – поправил Грабень.
– Обрез…- вмешался Габрин.
– Да, на том Помыре, на моем участке нашли убитого человека…
Высокий встал, бросил газету на столик. Он подошел к печке, заглянул в середину. После этого ответил:
– Сразу убитого. Мужик, может, выпил, как это принято в окрестностях, возвращался в свою халупу и ударился головой о камень. Вот и вся загадка. И не такое в мире происходит.
– Может и так, но тот, второй… Так или иначе, мы хотим огородить свой участок. Тут можно найти желающих поработать?
Грабень стоял спиной ко мне и грел руки. Он не отвечал. Василюк пожал плечами, подметая пол. Только Габрин, дыша как старый пес, посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Неожиданно спросил:
– А вы тут… ух… надолго?
Я обалдел.
– На… навсегда.
Он засмеялся, хватая воздух как рыба.
– Это хорошо, что … ух, навсегда.
Я посмотрел на часы. Без двух одиннадцать. Достаточно для первого контакта с местными. Я немного нервничал. “Совет старейшин из ада”, – подумал я и пошел к двери.
– Спасибо. До свидания.
Я уже взялся за дверную ручку, когда на пороге появился очередной персонаж. Клиент? Молодой представительный мужчина в черном костюме. Возможно, цыган. В руках, прижатых к груди, как малого ребенка держал скрипичный футляр. Его белая с черной оторочкой небольшая шляпа была сдвинута немного назад. На ногах были бело-черные гангстерские штиблеты. Я удивленно поднял брови.
– Кажется, вы искали кого-то более молодого, – сказал он певучим голосом. У него были безумные глаза, черные и прекрасные. Он закрыл за собой дверь и протянул мне руку.
– Гайгаро Баргель. Можете звать меня Гайгаро. Извините…- Он повернулся к старикам. – Шауль, не был бы ты так любезен и не заварил бы свой знаменитый чай с маринованным имбирем мне и нашему гостю?
– Тимотеуш Смута, – представился я.
– Смута, Гайгаро, понимаешь? Смута, – добавил Грабень, наливая воду в золотистый чайник и ставя его на раскаленные конфорки.
Гайгаро указательным пальцем поднял край шляпы еще выше. На лоб спадали блестящие черные пряди.
– А вот как выглядит Смута…- он почесал голову. – Нет, нет, ничего, извиняюсь. Тимотеуш, правда? Можно обращаться к вам Тимотеуш? Тут все друг друга зовут по именам, несмотря на возраст, а может, благодаря ему. Понимаете, когда ты стар, очень стар, то возраст перестает иметь значение. Несколько лет туда-сюда. Теряется ощущение времени, скорее, сколько его уже ушло.
Он говорил быстро и напевно. Что он, двадцатилетний, мог знать о старости? И такие слова при старичках? Я почувствовал беспокойство. Баргель положил футляр на столик. Открыл его. Достал оттуда странный небольшой инструмент. Не могу объяснить, но я ощутил запах вишни и представил, что держу за талию прекрасную молодую девушку, приближая нос к ее белой шее.
– Красивый, правда, Тимотеуш?
Он спрашивал о инструменте или о воображаемом образе? Да, ладно. И одно и второе прекрасно.
– Красивый, – вздохнул я.
Магда ждала меня к обеду. Чарусь должен был мне помочь убраться в сарае. Волчок, Хило, забор. Но не хотел возвращаться. Я хотел чувствовать этот запах, касаться молодой кожи. Я вздрогнул. Что происходит?
– Гайгаро, спасибо, но я пойду. Жена…
– … сын, собаки, забор. Знаю, Тимотеуш. Но останься. Может быть, я смогу тебе помочь. Чай уже готов, скрипка… Слышишь ли ты? … она шепчет, что хочет сыграть для тебя. Послушай. – Он поднес инструмент к моему уху. Из отверстий в виде вытянутой буквы S я услышал отголоску гула, напева на чужом языке, ржание коней, смех женщин. Я все это слышал. Они хотели мне сыграть, а я готов был их послушать. Я взял кружку с чаем, которую мне подал Грабень. Сделал глоток. Вкус был терпкий, даже в носу засвербело. Отличный вкус. Я улыбнулся им всем по очереди. Искренне.
Гайгаро схватил скрипку, а короткий смычок – в зубы. Дернул струны. Он начал играть. Сначала небрежно, легко, мимолетно. Спрашивал, действительно ли она хочет общаться с ним. Она хотела. И он им сказал. Мощно, выразительно, что прибыл новый, гаджо, чужак, что боится, страдает и тоскует, за рюмкой водки и молодой девушкой, что он в пустую истратил много лет, у него много утраченных грез.
Я схватил смычок и провел им по струнам. Они смеялись надо мной. Ох, как они смеялись!
– Живи! – Кричали они. – Наслаждайся жизнью, прежде чем придет печаль, плохие времена, времена горя и страданий. И люби, если умеешь, а если нет, то притворяйся, что любишь, живи и действуй так, будто любишь!
А потом всадники гнали меня через лес, деревья мелькали мимо, земля уходила из-под ног, ветер был наполнен ароматом луговых трав, а конская грива задевала мое лицо. Нет, это были волосы цыганки, танцующей со мной возле костра, под небом, усыпанным звездами! Из-под смычка вылетали искры и ускользали в ночь. Я был счастлив.
Я почувствовал, как кто-то схватил меня за запястье. Заслушавшись, я опрокинул кружку с чаем. Несколько капель упало на пол. Напился. Мои ноги сами пустились в пляс. Гайгаро дергал смычок, держа скрипку, как пустую бутылку. Свободно, не касаясь ее подбородком, время от времени скрипка опиралась на его плечо. Он был молодой, красивый, свободный. Как же я завидовал ему, неуверенно допуская…
Он закончил. Я не мог поверить, что уже все, что я так легко поддался чарам, что хотел еще и не хотел возвращаться домой. Как когда-то из бара. Я встал, не зная, что сказать. Мне было стыдно.
– Ай, Тимотеуш, не чиста у тебя совесть! Эта скрипка не врет, она давно не играла так жгуче. Посмотри, что ты сделал со смычком.
Со смычка свисали обрывки волос.
– Я? – Я выпил остатки чая и поставил кружку. Мне стало жарко. Имбирь. Печка. Музыка.
– Шучу я! – Баргель поцеловал и спрятал инструмент в футляр, который тут же закрыл. – Понравилось?
Я недоверчиво кивнул головой. Не ожидая ответа, он сказал:
– Вот и чудно. Теперь к делу. Много молодых людей тут не найдешь. – Он потер руки. Габрин, сидящий на стуле, затрясся от смеха. – Я тебе помогу. Я сильный и не боюсь тяжелой работы.
Василюк и Грабень сказали одновременно:
– Баргель!
Он посмотрел на них, затем опустил глаза.
– Что Баргель? Что Баргель? Парню нужно помочь.
Я вмешался:
– Я как раз собирался вешать объявления в деревне или ехать в город. Хорошо, что нашелся кто-то нормальный… я хотел сказать, извиняюсь, кто-то молодой…Ух! Извините! Что я плету?
Гайгаро хлопнул меня по плечу и рассмеялся. Потом так же хлопнул Грабеня, Василюка, а потом похлопал по голове Габрина.
– А, что я говорил, парни? Этот мир не для стариков. – Он повернулся ко мне. – В понедельник в семь у тебя. Я приведу еще двух парней.
Я потер подбородок. Просто сомневался, что мы справимся вчетвером. Я не боюсь работы, но бетонные пролеты?
– Мы справимся, Тимотеуш, справимся. Три дня и забор будет стоять. Укрепишься и тяжелой работой добьешься уважения у жителей Виселы. А сейчас беги к жене, она уже думает, что ты погиб, и готова вызывать полицию.

Мы справимся? Может, он и прав.

Я надел капюшон и вышел.

3

Магда посмотрела в окно. Дождь не прекращался. Хило гонял по полу резиновый мячик. Чарусь нехотя бросил ему мяч, сидя за кухонным столом. Попросила его об этом, надеясь, что мальчишка хоть немного заинтересуется своим новым псом. Уже неделя, как Хило у них живет. Но мальчик занялся рисованием, а коммодор игрался один.
Она выключила газ. Тимек уже должен был вернуться, картошка уже готова. Она ее отцедила, добавила гуляш, накрыла на стол. Женщина выглянула на веранду. Волчок лежал в сене, хотя уже и перевернулся на другой бок. Он уже мог опираться на раненую лапу. Но слабо реагировал на то, что происходит слева от него. Кажется, глаз ничего не видит.
Что с Тимеком? Она боялась за него. Он ощущает себя одиноким. Сейчас у него абсолютно нет времени на резьбу, он занимается лишь ремонтом, псами и ее кабинетом. И должен бороться за собственную трезвость. Этой борьбе уже три года.
Матеуш, который помогал ему в самые трудные минуты, говорил, что трезвость как дерево – растет свободно, но ее легко срубить. Он не поддерживал их решения о переезде. Нужно будет ему позвонить.
Может, завтра, если прекратиться дождь, и даже если не прекратиться, они выберутся на прогулку в горы, хотя бы на ближайшую, и пройдутся далеко. А также позвонят Матеушу. И маме. Магда должна позвонить маме.
Она вернулась на кухню, вздохнула и уселась напротив сына. Поправила цветы в каменной вазе, которые стояли между ними.
Ну что же, лучший случай может и не представиться. Была не была.
– Чарусь, ты помнишь, что я спала рядом с тобой до утра?
Он утвердительно кивнул. Она чуть подвинулась, чтобы лучше видеть ребенка.
– Мне снилось, что ты играешь с Большим Джо. – Магда мягко потрогала лепестки астр. – А тебе? Что снилось?
Чарусь склонил голову и показал язык. Карандаш влево, язык влево. Карандаш вправо, язык вправо. Мальчик пожал плечами, не глядя матери в глаза.
– Не помнишь?
– Мхм, – промычал мальчик, энергично крутя головой. Карандаш с шумом зарисовывал какое-то пятно. Она решила попробовать в последний раз. Он же должен был хоть что-то запомнить. Хоть одно слово, которое тогда сказал, лишь бы смог повторить.
– А ты умеешь завязывать бандитский узел?
Мальчик прервал рисование и посмотрел на мать. Он поднял указательный палец, показывая на небо. Сделал преувеличенно сосредоточенное лицо, а затем мягко постукал пальцем по лбу. Он рассмеялся, но не умел этого делать. С астры упал последний лепесток.
Может оно и к лучшему. Она чувствовала себя виноватой – была уверена, что если бы не реагировал так импульсивно ночью, сын продолжил бы говорить. Она так долго ждала его первого слова. Тымеку бы это помогло. Он винит себя за молчание сына. А чувство вины помогает погрузиться в пороки.
– Ну где же этот папа? Пойдем, выйдем на дорогу и подождем. Возьмем с собой Хило?
Чарусь бросил карандаш на стол и выбежал.
– Куртка! – крикнула она ему в спину.
Она завернула казанок с картошкой в полотенце, пристегнула поводок к ошейнику Хило и пошла за Чарусем. Когда выходила из дома, ветер ворвался в кухню. Он поприветствовал цветы в горшках, подергал занавески, и смел со стола салфетки. Карандаш скатился на пол. За ним слетел листок бумаги, на котором виднелся детский, но отчетливый рисунок. Мужчина в шляпе, играющий на скрипке.

4

У меня не было другой дороги. Может 70 метров, может километр. Дед жил в последней халупе перед рекой. Это значит, перед местом, в котором ручей Висильчик, до этого несший воды параллельно дороге, ведущей мимо деревни из Беска в Большие Сломыська, пересекал ее и шел к нашему участку. Нужно несколько минут, чтобы прийти в себя, несколько сот шагов к дому с немым сыном, охладевшей женой и мечтами, к которым он боится прикоснуться.
Резьба. Я постоянно нахожу себе какие-то занятия, лишь отдалить момент, когда возьму в руки резец, и правда выйдет наружу. Мечта всей жизни окажется несбыточной. Ая – дураком в конце географии. Именно так. Точно описана ситуация. Трезвый мудак в пьяном медвежьем углу.
Я прошел мимо домов. Во дворах нескольких из них видел местных жителей, впервые после приезда. Не удивительно, только старики. Деревня стариков, можно и так сказать. Они даже не отвечали, хотя я громко здоровался. Да и пусть, с меня было достаточно новых знакомств за один день.
Слева шумел разлившийся Висильчик. “Вздувшийся как я”, – пришла мысль. За ним, не очень круто, но высоко поднимался отрог Помыра, “нашей горы”. Где-то там, между деревьями, произошло что-то плохое. Погиб человек, второй пропал. Может они подрались? Наверное, так, как бывает после пьянки. А может, по лесу бродит какой-то медведь. Что соблазнило меня переехать сюда? У меня была работа, неплохая зарплата, может, не растворялся в ней без остатка, но она обеспечивала нормальную жизнь. Стабилизация – важная вещь в отрезвлении. Много раз слышал это от врачей, и на встречах. А здесь что? Даже никому из приятелей еще не звонил, потому что или нет покрытия, или времени. Эх, что за хандра на меня нашла, кошмар какой-то. И хочется выпить. Да нечего.
Я шел медленно, не обращая внимания на лужи, которых было много на гравийной дороге. Хлюпал ботинками, как в детстве. Я не хотел ни обедать, ни убирать с сыном. Сидел бы возле чарки и слушал цыганскую музыку. И пел бы. Я ведь неплохо пою, хотя трезвым петь стесняюсь. Но после нескольких рюмок расхожусь, и вся аудитория в зале моя.
“Оре, Оре, шабадбада, аморе”, – завыл я.
Что этот цыган со мной сделал? Гайгаро. Удивительные имена, удивительные люди. Я вдруг понял, что смутно помню произошедшее у старого цирюльника. Я провел рукой по волосам, чтобы убедиться – мне это все не приснилось, не привиделось, как то, что Чарусь заговорил. Одурманили меня – наверное, в чае были какие-то местные травки. Мне казалось, что если бы приказали мне идти домой голым – встал бы и пошел. Хорошо, что договорился о помощниках для установки забора.
Дождь продолжал моросить. Я уже видел дом. На дороге стояла Магда с сыном и псом. Показывала рукой в мою сторону. Чарусь побежал ко мне, за ним понесся Хило. Я поднял лицо к небу. Холодные капли упали мне на лоб, щеки, губы. Это было все, что я сейчас хотел.

5.

Шаул Грабень стоял возле небольшого латунного умывальника и полоскал кружку. В помещении пахло имбирем, сладковато и остро. На кресле перед зеркалом, спиной к нему, перекинув одну ногу через поручень, сидел Гайгаро Баргель и чистил ногти. Парикмахер подметал. Он с трудом присел на корточки и собрал на совок срезанные волосы.
– Что с этим делать? – спросил он.
Баргель провел по зубам пилочкой для ногтей и задумался.
– Красивые волосы. Раздели на половины. Часть, Габрин, отнесешь Кружгану. Скажешь, что волосы матери и мальчика получим на этой неделе. А на завтра пусть готовится сходить к могиле Варламов. Остальное надо отнести на Шубеницу.
Все переглянулись.
– Ух… я уже… ух, не справлюсь, – засопел Радули. Трость выпала из его рук и звякнула об пол. Грабень поднял и вернул трость хозяину. Затем сказал:
– Меня жена не пустит. Она мне не простит.
– Может, ты бы сходил, Баргель? В конце концов, ты самый младший, – захохотал цирюльник.
Гайгаро встал и достал скрипку. Приложил ухо к отверстию резонатора.
– Не насмехайся надо мной, Василюк, иначе превращу тебя в жабу.- Цыган подошел к парикмахеру и поднял с совка прядь волос. Он колебался, что-то прошептал, будто его могли услышать, потом бросил волосы в прорезь скрипки. Он потряс инструментом.
Цыган добавил:
– На Шубеницу пойду сам, сегодня ночью. Но завтра я хочу увидеть вас всех на могиле Варлама. В полдень.- Он начал полировать скрипку куском бордовой тряпицы. Василюк подошел к нему.
– Можно? – спросил он.
Гайгаро усмехнулся и наклонил голову, а затем подал тряпочку старику. Сколько прошло лет с момента смерти жены Василюка? Уже тридцать, а тот все еще рыдает по углам. Сантименты, глупые сантименты.
Василюк поймал пальцами тряпицу. Прижал ее к лицу. Он закрыл глаза и сильно втянул воздух. Эта тряпица и сейчас пахла Ясенкой. Это был кусочек ее шарфика. Старик не хотел даже думать, что это всего лишь иллюзия. Или каприз Баргеля. Этот мог много, мог сделать, что память рассеется, как пар в воздухе. А никто из них не хотел забывать. Единственное, что у них осталось – это воспоминания. Болезненные, иногда зловещие, но настоящие. Именно. И только ради них они жили.
– Хватит уже, или перестанет играть песенку для твоей старухи. – Гайгаро вырвал тряпицу из рук старого цирюльника. И спрятал скрипку.
Василюк остался стоять посреди комнаты. По его слезам катились слезы. Грабень похлопал его по плечу. Стиснув зубы, он сказал:
– Мы постоянно забываем. Баргель, каким ты можешь быть…
– Каким?
В мгновение ока скрипач оказался нос к носу с Шаулем. Он был ниже и мельче. Старика. Цыган впился в собеседника черными глазами. Грабень опустил глаза и сгорбился, и снял руку с плеча приятеля. Затем закончил:
– … молодым.
Габрин закашлялся. Напряжение исчезло. Он сказал:
– А зачем… ух… на могиле?
– Хочешь занять место?
Баргель спрятал скрипку и прижал к себе футляр. Габрин пожал плечами, как бесштанный мальчишка.
– Надо это сделать. Возьмите снаряжение. Заступы, колья, веревки. И топор. Шауль, займешь топор у Гладыша. Только пусть наточит.
– А если нас кто-то увидит? Тот новичок? – спросил Шауль.
Гайгаро Баргель спрятал в карман завернутую в газету кучку волос, которую передал ему парикмахер. Поставив руку на дверную ручку, он ответил:
– Завтра будет очень густой туман.
– В полдень? – удивился Габрин.
Баргель широко усмехнулся, открыл двери и вышел.

Перевод с польского Александра Печенкина

Advertisements

Tagged: ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: