Адам Насильски “Дом тайн”

Adam Nasielski DOM TAJEMNIC (1934) Четвертый роман из серии Wielkie gry Bernarda Żbika (Большие игры Бернарда Жбика).

Глава 1 “Тайна”

Было в деле о “доме тайн” что-то такое, что я не побоюсь назвать дьявольским и… жутко гротескным – хотя трагизм ситуации коренится подчас в призрачности ее комизма. В драме, которая разыгралась той мягкой зимой на вилле “Гонг”, действительно было что-то страшное. Именно с этой точки зрения дело отличается от других “Больших игр Бернарда Жбика”. Неоднократно этот выдающийся детектив вспоминал потом о его странных обстоятельствах; и не мог противостоять холодной дрожи, которая проникала в его тело ледяным ужасом при этих воспоминаниях. На протяжении всего расследования, во время пребывания на вилле “Гонг” – да даже и перед тем – смерть угрожала ему почти на каждом шагу, в любое время, в любом месте. Уже сам факт, что детектив, который должен был предотвратить запланированное преступление, каждый день, едва ли не каждый час сталкивался с тем, кто решил его убить, придает делу специфический оттенок, как я уже говорил: призрачного гротеска. Ведь убийца или убийцы, был как призрак – ведь он так ловко маскировался, говорил с детективом, спорил с ним, смотрел ему в глаза. Бернард Жбик изучал его психику, как изучал душу почти всех окружавших его в этом деле, и все же не распознал преступника почти до последней секунды, до своего великолепного психокриминального вывода, который привел к раскрытию дела и окончанию этой мрачной драмы. Потому что это была драма.
Дело еще осложнил тот факт, что – как это в самом начале интуитивно ощутил Бернард Жбик – преступница или преступник сумасшедший, действующий почти подсознательно, согласно собственной адской логике, независимо от здоровой части своего усложненного, депрессивно-макабрического, патологического и больного разума. Он действует под гипнозом своего замысла. Только безумец мог с такой ледяной жестокостью, с таким сатанинским коварством придумать план этого преступления.
Выдающимся людям не нужно славословить, у них достаточно поводов потереться о апельсиновую корочку зазнайства, но в этом случае есть все основания утверждать, что если бы не гениальная интуиция и наблюдательность Бернарда Жбика, убийца или убийцы избежали бы карающей руки земного правосудия.
Кроме того, дело “дома тайн” было необычным, потому что инспектора Жбика вызвали, чтобы предотвратить преступление. Перед тем, как он начал расследование тайны, и на первых этапах следствия преступление было в стадии обдумывания его реализации.
Все особенности вместе с необычно усложненной психологической подоплекой правонарушения привели к тому, что дело “дома тайн” в списке “больших игр Бернарда Жбика” относится к одной из самых великих и лучших, а для него самого оно было одним из самых трудных.
Хотел бы здесь еще упомянуть о самом названии дела “Дом тайн”. Его придумал журналист, приятель известного детектива. Лично я бы назвал дело “Трагедия семьи Бреда”, но поскольку пресса писала исключительно о “доме тайн”, пусть так и будет. Добавлю также, что это дело не типичная криминальная загадка. Не является с точки зрения природы возникновения дела, с точки зрения психологической подоплеки, а также мотивов. Я назвал бы это дело не криминальным, а социальным и психологическим. Мои утверждения могу показаться чересчур смелыми, но пусть их подтвердят факты, я расскажу все с самого начала.

***

Быстро опускалась ночь. По позавчерашнему пушистому снегу пронеслась неожиданная волна сильного мороза и сковала жизнь Варшавы. Немного радовало заявление Государственного метеорологического института (в конце концов – как вскоре оказалось – правильное), что мороз кратковременный. Еще не скоро варшавяне научатся ценить сизифов труд анонимных мозгов из этого института, которым общество должно хоть гран доверия и благодарности за их нелегкий труд.
Тем временем по улицам столицы гарцевали вихри, побуждающие пускаться в дикий пляс рыхлый снег, окурки и использованные трамвайные билеты. Сильный мороз, будто бы желая показать, что и у него есть артистические амбиции, разрисовал окна домов фантастическими узорами, а его коллега-ветер играл на них свистящую симфонию холода. Улицы опустели, и по ним ходили только те, кому было крайне необходимо и при этом у них не было денег на автомобиль или хотя бы на трамвай либо автобус.
На углах ожидали, склонившись над романами с продолжениями, печатавшимися в дневных газетах, шоферы такси. И между статьей о драке на Бураковской и очередной главой какой-нибудь “Безумной графини” (обязательно “безумной” и обязательно “графини”) они желали конкурентам, трамваям и автобусам, всеобщей забастовки, короткого замыкания и всего наилучшего.
Какой-то хорошо одетый влюбленный молодой человек, скрипя зубами, смотрел на часы, подсознательно проклиная пунктуальность возлюбленной – но когда та пришла, хоть и с полуторачасовым опозданием, он счастливо улыбнулся и моментально забыл обо всем: об опоздании, о проклятиях и о морозе. По пустым улицам сновали сезонно трудоустроенные безработные (немало из них – с гуманитарным дипломом в кармане), “ангажированные” (это как-то прилично звучит) конторой по уборке в городе – люди, для которых мороз и снег являются углем, который согреет их от окоченения и на котором приготовят водянистую еду бедных жен и легкомысленно заведенных детей.
Какая-то приличная “паненка” окинула приглашающим взглядом пожилого господина, но она ему не понравилась, ведь он был гол, как турецкий святой. Кроме патриархального вида не было у него ничего – даже гроша в кармане, но лицо было представительное, сойдет за министра на пенсии.
Бедная “паненка”… Как холодно…
Время от времени из ворот выбегали закутанные в меховые воротники прохожие, которые, после нескольких минут на морозе, отказывались от показной смелости и эстетики, смешно скрючивались и выдыхали пар, как двуногие паровозы.
Перед высоким домом на углу Школьной и Светокрыжскей улиц задержался красивый длинный черный автомобиль одной из самых дорогих американских марок. Его металлические детали вызывающе блестели серебром и лакировкой, подсознательно вызывая зависть в сердцах немногочисленных прохожих, у которых никогда не будет такой машины. Никогда.
Из прекрасно нагретого электрическим калорифером салона вышел высокий плечистый господин в большой черной фетровой шляпе. Решительным движением он закрыл дверцу, прошептал что-то шоферу, непроизвольно огляделся по сторонам, с презрением бросил монету 50 грошей стоящему сбоку нищему и вошел в ворота, старательно заслонившись меховым воротником. Мужчина несколько минут простоял перед стеклянной витриной со списком жильцов, в котором он нашел нужную фамилию: Бернард Жбик, криминалист, инспектор полиции. Посмотрел, может, несколько странно, на сторожа, уже собравшегося обратиться к посетителю со стереотипным вопросом, развернулся и быстро поднялся на одну ступеньку, нерешительно оглядел белую табличку с надписью “Звонок лифта”, резко махнул рукой, еще чуть помедлил и пошел по ступенькам. Мужчина поднимался неспешно. Перед нужной дверью он задержался, будто бы обдумывая что-то. Он нервно позвонил, и, очевидно, не мог дождаться, потому что позвонил еще раз, кратко, будто задумавшись. В ту же секунду двери быстро распахнулись. Высокий господин успокоился, хотя, быть может, только внешне. Огромный румяный парень с голубыми, как морская вода, глазами помог посетителю снять меха, взял его визитку и попросил его обождать в приемной.
Парень постучал в правую дверь и тут же вошел.
Инспектор Бернард Жбик небрежно сидел в кресле, оббитом красной козлиной кожей и курил длинную тонкую сигару, которую достал из красивой резной египетской шкатулки, лежащей на столе рядом с большим бронзовым бульдогом. Детектив всматривался в загадочное лицо Пта, вырезанное на крышке шкатулки.
Не оборачиваясь (он сидел спиной к дверям), лаконично сказал служащему (как он это обычно и делал):
– Кто?
Стефан поднял визитку к глазам, потому что комната была хорошо освещена только возле стола, все остальное тонуло в уютном полумраке.
– Господин профессор, доктор Петр Бреда хочет встретиться с господином инспектором и сидит в приемной.
– Слишком много говоришь, Стефан. И вынуждаешь меня использовать лишние слова. Понятно, что он не к тебе пришел. Достаточно сказать, профессор Бреда.
– На всякий случай.
– Проси.
Служащий исчез за красной портьерой.
Бернард Жбик повернулся вместе с креслом и приподнял брови в знак удивления. Петр Бреда пришел к нему. Очевидно… Закончить мысль ему не удалось. Детектив встал, приветствуя гостя, и красноречивым жестом указал ему на второе кресло и сигару.
Они молча пожали друг другу руки. Детектив оперся ладонью о стол.

Нет, в целом он внутренне не изменился, все тот же, только уже поседел.

Петр Бреда был человеком огромного роста, с мощной мускулатурой. Был похож скорее на боксера, чем на профессора криминологии, доктора права и доктора психиатрии. Но этому противоречило интеллигентное лицо и умные, задумчивые, глаза. Сейчас он был одет – как и всегда – очень элегантно. Черный двубортный костюм в серую полоску сидел на нем как влитой. Темный синий галстук, старательно завязанный, торчал из-под воротничка чуть вперед. Узкие энергичные губы немного зарумянились от мороза, с которым столкнулись в воротах и на лестничной клетке. Густая седая шевелюра окаймляла чуть отведенную назад голову. Этот властный человек, наверное, родился слишком поздно. Он бы отлично смотрелся в пурпурной тоге римского диктатора, с лавровым венцом, с ликторами и фанфарами, предшествующими его появлению. Профессор молча уставился на сигару, которой его угостил Бернард Жбик. Он довольно долго хранил молчание, глядя перед собой. Узкие губы были сжаты, будто бы стерегли… какие-то тайны. Его широкоплечая фигура небрежно расположилась в кресле, не было заметно ни позерства, ни маски. Серые проникновенные глаза психиатра, обрамленные седыми кустистыми бровями, смотрели спокойно и даже немного добродушно.
Однако утонченный психолог Бернард Жбик не мог избавиться от ощущения, что в беззаботности и небрежности профессора есть нечто искусственное, какое-то подавленное напряжение, горе и… тайна. Визит Петра Бреды не был неожиданностью для Бернарда Жбика. Они были давно знакомы, еще с университетских времен, когда молодой помощник следователя Жбик мечтал об использовании своей энергии в битве с преступностью, а сам вел дела по кражам птицы из курятника. Уже тогда доктор Петр Бреда преподавал в университете криминалистику. Молодой студент-энтузиаст и доцент, который был значительно старше его, подружились, так как у них было много общего, и в тоже время их черты характера отличались, что является химическим условием настоящей дружбы. Они подружились – что нехарактерно – несмотря на огромную разницу в финансовом и общественном положении – Петр Бреда был из очень богатой семьи. К их общим чертам относились исключительное немногословие, и недоверие к взглядам окружающих – это их сближало. Затем, после того, как Жбик окончил учебу, они встречались реже. Петр Бреда женился, получил должность профессора в Криминологическом институте, а Бернард Жбик стал инспектором следственного отдела и добился больших успехов на этом поприще, как и его приятель – в теоретической криминалистике. Встречались они реже, из-за отсутствия свободного времени, но часто писали друг другу, затем и переписка оборвалась.
Уже два года профессор жил в Виланове, в вилле “Гонг”. И его сегодняшний неожиданный, поздний (было уже девять вечера) визит убедил инспектора, что у его приятеля “что-то на сердце”. Его непринужденная поза и нарочито слегка надутые губы при выпускании дыма не могли обмануть такого опытного физиономиста, как хозяин кабинета.
Инспектор быстро переместил взгляд с глаз профессора на его длинные нервные пальцы, на руки. Петр Бреда сам был психиатром и психологом и хорошо знал, каким выразительным зеркалом души являются для знатока глаза и руки человека. И, видя детектива, рассматривающего его руки, профессор не смог удержаться от усмешки, может, немного наигранной. Он смотрел на кант своих идеально выглаженных брюк, когда как бы нехотя спросил:
– Не доверяете моему лицу, инспектор?
Детектив стряхнул пепел с сигары и посмотрел приятелю прямо в лицо. Несмотря на искреннюю симпатию, они не перешли на “ты”.
– Нет, профессор. Пока не знаю, о чем идет речь. Но в целом не верю вашей маске. И вы бы не хотели, чтобы я сделал вид, что обманулся иллюзией, например, вашей улыбкой, она слишком нарочита, чтобы быть настоящей. Вы пытаетесь скрыть какое-то жуткое огорчение, и, по меньшей мере, вам нужен мой совет.
К удивлению детектива, профессор покачал своей большой головой, достал из кармана металлическую зубочистку и сжал в двух пальцах так сильно, что согнул напополам. Что означал этот жест? Он же не мог думать, что гениальный детектив, которого он прекрасно знал, даст себя обмануть. Может все же инспектор ошибся? Нет, профессор нервничал. Эта происшествие с металлической зубочисткой…
– Нет, пан инспектор. Нет никакого горя в моем сердце. Вы делаете выводы исходя из того, что я пришел неожиданно, через год после последней нашей встречи. Год – это долго, но это не говорит о чем-то выбивающемся из нормы. Вы знаете, что никогда расположение стрелок на циферблате не являлось для меня серьезным препятствием. Почему – если сейчас три – я должен быть голодным, а если 11 – спящим? Что касается того, что мы год не встречались, в этом также нет ничего удивительного. Когда-то я должен был прийти к вам, своему приятелю. А что это произошло через год, так это лучше, чем через три года. Я и вправду ничего от вас не скрываю, инспектор. – Профессор осторожно улыбнулся.
Детектив поднял голову и несколько раз ударил указательным пальцем по столешнице. В его глазах поблескивала задумчивость. Слова профессора были обычными, даже банальными – а он ведь очень умный человек. Почему, черт возьми, профессор Бреда ходит кругами? А ведь он, скорее всего, испуган. Детектив наклонил голову вперед и сказал:
– Вы просто-напросто врете, профессор. Вы боитесь чего-то, очень боитесь.
Петр Бреда невольно сжал кулаки. Детектив увидел это.
– Не вру.
– Хорошо. Я хочу вам верить. Однако вы же не пришли просто так, без какой-либо причины. Вы мне простите мою известную всем откровенность, но вы же не пришли только для того, чтобы посмотреть на меня. Зачем…
Неожиданно глаза профессора удовлетворенно засветились. Он не обиделся, потому что хорошо знал инспектора.
– Это правда. Удивляюсь вашей исключительной наблюдательности. Я пришел, – он прервался и колебался несколько мгновений. Рука, в которой он держал согнутую зубочистку дрожала, зубочистка упала на ковер. Профессор согнулся, чтобы ее поднять, но не поднял: – чтобы вас пригласить в свой дом в Виланове. Провести отпуск. Я случайно узнал, что у вас отпуск. Может это не так? – Последнее предложение он произнес скороговоркой, будто боясь отрицательного ответа.
– Это правда. – Детектив внимательно смотрел на гостя. – У меня отпуск с пятницы.
– С пятницы, – эхом повторил профессор и замолк.
– Знаю. – Петр Бреда не обратил внимания на вопросительный взгляд приятеля. Он вздохнул с заметным облегчением. – Сегодня среда. Если хотите, можете приехать ко мне в пятницу. Скажем, в 12. Я пришлю за вами машину. Дорога хорошая, вы знаете, что вилановское шоссе одно из лучших, и я это принимал во внимание, покупая виллу. Мой дом, скорее, вилла, находится чуть в стороне, в глубине леса. Могу вас уверить, скучно не будет.
Последнее предложение было очень загадочным. Зрачки профессора сузились. Они выглядели как две черные головки от спичек.
– Ну… я не собирался уезжать куда-то в отпуск.- В его словах вибрировал очевидный испуг перед утвердительным ответом. Бернард Жбик внимательно посмотрел в глаза приятеля. Но ничего конкретного в них детектив прочесть не мог. Его отпуск начинался в пятницу. Он удивился не тому, что профессор об этом знает, а тому, что приложил усилия, чтобы это узнать. Это говорило о том, что замысел пригласить его был тщательно взвешен и продуман. Без сомнения, что-то за этим крылось. Приглашение Жбика – выдающегося детектива – указывало на какую-то тайну. И, кажется, страшная тайна, если такой выдающийся криминалист и психолог, как Петр Бреда, не мог ее разрешить. С другой стороны – упорное молчание профессора об обстоятельствах дела, упрямые попытки все скрыть – позволяла допустить, что речь идет не об обычной криминальной загадке, а о чем-то более глубоком. Сейчас детектив, не зная обстоятельств, не мог выносить обоснованных суждений. В любом случае, он был уже “настроен”, а именно этого профессор, по всей видимости, и добивался. Инспектор почувствовал взгляд приятеля, поднял голову и посмотрел профессору в глаза. В этот раз во взгляде полицейского были не наблюдательность и пытливость, а только понимание. Он понял, что какие-то очень важные обстоятельства не позволяют профессору все рассказать, но, несмотря на это, приятель пытался ему дать что-то понять.
Под влиянием мудрого и мягкого взгляда детектива профессор повернул голову в сторону, вынул платок движением, которое было слишком резким для обычного, и протер лоб и нос. Бернард Жбик был уверен, что видел слезы в его правом глазу. Увидел их скорее инстинктивно, и только потом воочию.
Петр Бреда старательно сложил шелковый платок и поместил в карман с той небрежной элегантностью, которая характеризовала его с юности. Было в этом человеке что-то особенное, что позволяло причислить его к “высшим сферам”.
Профессор облизнул высохшие губы.
Бернард Жбик был уверен, что он выразил собой то, чего не хотел или не мог сказать словами. Они поняли друг друга. Не проронив при этом ни слова.
– Вы приедете в пятницу?
– Да.
Петр Бреда молча протянул руку в направлении лежащей на столе ладони приятеля. Однако в последнюю секунду передумал, устыдился сентиментализма, неожиданно сжал ладонь в кулак и упер руку в колено.
– Спасибо. – Детектив не ответил.
В мрачном кабинете на Школьной воцарилось тяжелое удушливое молчание. Бернард Жбик невольно отложил сигару и вытер ладонью лоб. Внимательно осмотрел приятеля и только сейчас заметил небольшие черно-синие полукружья под глазами, и поперечную морщину горя и беспокойства, прорезавшую лоб. Невысказанная тайна была мрачной и трагической. Инспектор Жбик был не склонен преувеличивать, но был уверен, что в этом случае он не ошибся. Однако сейчас он не мог ни о чем спросить. Он знал, скорее, видел, что расспросами и любопытством причинит боль профессору. Петр Бреда доверял приятелю и позволил ему сквозь вуаль молчания заглянуть в глубины своей души. Бернард Жбик не хотел здесь и сейчас не оправдать этого доверия – стоило принимать вещи такими, какие они есть.
“Несомненно, – подумал он. – Профессор в конце концов расскажет ему об угнетающей его мрачной и трагической тайне. Сейчас стоило подождать”. Об этом просил его Петр Бреда своей фигурой и своим поведением. “Буду ждать”, – решил он.
Профессор полез в карман пиджака за сигаретами. Но вместо них достал небольшой красный блокнот и неожиданно побледнел, быстро спрятав обратно и не произнеся ни слова. Он не стал доставать сигареты, а поднялся. Профессор несколько раз нервно прошелся по комнате и неожиданно задержался перед сидящим приятелем.
– Я пойду, инспектор.
Гость не стал дожидаться ответа. Неуверенными шагами он прошел к креслу возле портьеры, на котором лежал его портфель из тюленевой кожи, и взял шляпу, не оставленную в приемной вместе с пальто. Профессор расправил плечи, не обратив внимания на висящую рядом стальную измерительную шкалу, о которую ударился локтем.
Бернард Жбик, внимательно следивший за гостем, отметил, как ненормально побледнело лицо приятеля, будто его посыпали мелом, а зубы прокусили нижнюю губу до крови. Огромная спортивная фигура профессора пошатнулась и, если бы Жбик его не поддержал, сделав два стремительных шага, Петр Бреда наверняка бы растянулся.
– Что с вами, профессор? Вы близки к обмороку.
Инспектор хотел проводить гостя к дивану и взял за локоть. В эту минуту профессор зашипел от боли и упал на руки приятеля.
– Какая рука у вас болит?
– Левая. – Говоря это, гость неожиданно успокоился, освободился от объятий инспектора, распрямился и потянулся за шляпой.
– Что с вашей рукой? – Детектив был уверен, что этот вопрос почти испугал профессора. Тот отошел на полшага назад, губы его шевелились, будто бы он кричал, но гость не произнес ни звука.
– Покажите мне руку.
Профессор задумался. Затем покачал головой.
– Пустяки. Зацепился локтем за колючую проволоку, что привело к местному воспалению. Очень болезненно, особенно если прикоснуться, но ничего опасного.
В его голосе звучала выразительная нота лжи. Он это понимал, потому что опустил глаза и зарумянился.
– Я это увижу, профессор.- Инспектор воспользовался замешательством и быстрым движением подтянул левый рукав профессора. Он посмотрел на красноту ранки, серьезно кивнул головой и осторожно отпустил ладонь раненой руки гостя. Инспектор позвонил и велел Стефану принести пальто профессора. Когда слуга вышел, инспектор помог профессору надеть пальто, руку поместил на перевязь, сделанную из ремня.
– Действительно, ничего опасного. Однако советую вам хорошо перевязать рану, и чем скорее, тем лучше. Лучше всего еще и продезинфицировать йодом. Малоэстетично и болезненно, но наиболее радикально и гигиенично. Почему вы с этим не пошли к врачу? Я понимаю, что вы разбираетесь в ранах не хуже медика, но практика есть практика.
Профессор не ответил, только спросил:
– Вы приедете в пятницу?
– Да. Вы меня заинтриговали. И признаюсь, что мне было бы неприятно отказать вам.
– Это хорошо. Моя машина заедет за вами в 11, в 12 вы уже будете на месте. Можете не брать с собой ничего, кроме белья. Я все приготовлю к вашему приезду. Я уже приказал подготовить комнату в левом крыле, в павильоне, который вы, возможно, помните по мимолетному визиту двухлетней давности.
– Помню. – Детектив кивнул. – У вас все еще нет электростанции?
– Она построена, но еще не работает.
– А вы сейчас уезжаете из Варшавы, пан профессор? Или ночуете в отеле?
Профессор колебался несколько секунд. И ответил со странной сталью в голосе. Даже с вызывающей угрозой.
– Я поеду домой.
– Вы завтра будете в Варшаве? У вас лекция? – Они стояли в коридоре. Профессор отодвинул засов и вышел, закутавшись в меха. В правой руке он держал папку. Его ответ на последний вопрос детектива был странным. Однако инспектор именно этого и ждал.
– Буду завтра в Варшаве, если переживу нынешнюю ночь. – Гость уже собирался уходить, когда инспектор жестом его задержал.
– Почему ваша папка столь тяжела?
Профессор ответил, не колеблясь:
– У меня там заряженный револьвер.
– Я так и думал, – тихо сказал инспектор. Петр Бреда резко развернулся и без слов пошел к лестнице, ни разу не оглянувшись.
Бернард Жбик еще минуту стоял в коридоре, ошеломленный, и только когда почувствовал вечерний холод (профессор забыл закрыть за собой дверь), вернулся в кабинет. Он сел в кресло и механически зажег сигарету. Он знал, что Петр Бреда не позер и не неврастеник, и если врет, то скорее недоговаривает, чем преувеличивает. Опасность должна была быть очень большой и таинственной – грозной и мрачной.
На какой-то миг инспектору захотелось прямо нынче ночью пробраться к вилле профессора. Он знал, что сегодня ночью Петру Бреде угрожает смертельная опасность. Так же как она грозила ему вчера и позавчера. Мешки под глазами профессора указывали на длительный процесс огорчений и ужаса, жизни в постоянном напряжении и тревоге.
Однако Бернард Жбик передумал – он не мог навязываться. Если профессор пригласил его в пятницу, значит, на то были свои причины. Может, хотел приготовиться к его приезду. А может, считал, что до пятницы разберется со своей мрачной тайной. Значительно позже Бернард Жбик пожалел, что не поддался импульсу, не послушался интуиции и прямо тем вечером не поехал на виллу “Гонг” – той ночью творились там жуткие вещи. Но в ту минуту детектива интересовал один вопрос. Покрасневшая ранка на левом локте профессора была следом револьверного выстрела. Профессор не сомневался, что Бернард Жбик у же понял, что кто-то стрелял в его приятеля. Скорее всего, именно поэтому он решился сказать “если переживет сегодняшнюю ночь”.
Инспектор полиции, и особенно Бернард Жбик, мог отличить повреждение, нанесенное колючей проволокой, от огнестрельной раны.
Однако не о том думал инспектор. Его занимало другое высказывание, связанное с ранением. Без сомнения, рана на локте была характерным повреждением, нанесенным с очень близкого расстояния (вплоть до приставления ствола к руке), и она была нанесена лежащему телу. Из всего этого можно было сделать вывод: профессор прекрасно знал, кто в него стрелял. Он знал… убийцу. Об этом говорило его странное поведение. И убийца постоянно жил на вилле профессора.

Перевод с польского Александра Печенкина

Advertisements

Tagged: ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: