Петр Кульпа “Мрачный приют” Глава 4-5

Piotr Kulpa цикл Pan na Wisiołach. (первая книга цикла Mroczne siedlisko)
Издательство Videograf SA – апрель 2014.

4. Кружган, Шубенице, “Вижу тебя, папа!”

1.

Кружган жил в разваливающемся последнем доме у старой дороги на Беск. Через три двора от Радули Габрина. К счастью, потому что несчастному астматику той ночью было очень плохо. Именно так он реагировал на перемену погоды. Сейчас, после дождя, затянувшегося на неделю, давление начало подниматься, что предвещало сухую и теплую погоду. Может даже жаркую, потому что в конце августа это не редкость.
Габрин целый вечер растолковывал жене, что он должен ночью уйти из дома, чтобы она не боялась, что он скоро вернется, а на это время пересадит собаку на длинную цепь. Бедняга немного понимала, и даже сумела успокоиться, но через полчаса уже забыла все, что было связано с его уходом. Радули не стал ничего сочинять, куда он идет и зачем, просто повторял:
– Ну, я же…ух… уже говорил. Не буду, ух… вновь говорить то же самое, ты и так… ух… тут же забудешь. Я напишу тебе записку.
И кривым почерком накарябал на куске ткани: “Я должен был уйти. Не бойся, вскоре вернусь”.
Его жена села в 11 вечера, всматривалась в записку, и думала, что это может значить и где сейчас ее муж, который бы эту записку прочитал. Потому что никак ее расшифровать не могла. Габрин забыл, что она неграмотная.
Радули в этот момент стоял на грязном пороге дома Кружгана, лучшего в округе знахаря и ворожея. Он толкнул потрескавшуюся, прорезанную щелями дверь, через которую просачивался слабый свет, и вошел. В темных и душных сенях пахло травами. Сначала Радули задержал дыхание, ему показалось, что обилие резких запахов может спровоцировать сильный бронхоспазм, которого уже давно не случалось. Он не мог уйти, не хотел злить Баргеля. Может, в кухне дышать будет легче. Старик пошел в сторону луча света, который пробивался сбоку от завешенных портьерой дверей. Но, когда по лбу его прошелестел букет сухой травы, а под ногами завыл один из котов знахаря, Радули засопел от страха. И начал лихорадочно ловить воздух. Рванул портьеру, и, склонив голову, вошел в кухню. Тут было не легче. К раздражающему слизистую аромату зелий и трав добавился кислый смрад промокшей соломенной подстилки. И сырой запах продуктов сгорания из керосиновой лампы, стоящей на буфете.
Габрин ловил воздух как рыба, он был уверен, что через несколько секунд потеряет сознание. Но, вот что удивительно, по мере того, как он успокаивался, дышалось ему все легче. Среди сборов Кружгана должно было быть чудодейственное зелье. Нужно было узнать у деда, какое именно. Может, удалось бы освободиться от власти Баргеля и его проклятой музыки. Тогда не было бы нужды умолять цыгана о милосердии и воздухе. Старый знахарь спал. На одеяле лежали два или три кота. Кружган любил этих животных. Когда-то посмеивались, что в прямом смысле слова.
В деревне ходили слухи, что только ждет, пока дозреет и цап! В горшок! Когда-то, когда Весёлы во время паводка отрезало на три недели от остального мира, и многие ели у него, над ним перестали насмехаться. Благодаря Кружгану пережили и это. Они не хотели знать, что он сделал.
Коты подняли толстые морды. Трое – в полумраке сверкнули шесть зеленых точек. Один из котов замяукал. Габрин закашлялся.
На топчане зашевелилось одеяло.
– Кто тут? – от изголовья раздался трескучий голос.
– Это я, Радули. – Он все еще не мог поверить, что может свободно дышать и говорить. Он непроизвольно останавливался, чтобы набрать воздуха. Старик схватился за кривой стул. – Присяду.
– А что ты здесь будешь по ночам рассиживаться? – Кружган встряхнул одеяло, и коты с мяуканьем разбежались. – Что-то случилось? Если ничего, то бери в руки свою округлую задницу, и дай мне спать. Который час?
Несмотря на его слова, Габрин сел. Он знал Кружгана, пусть только узнает, что за ним послал Баргель. Простоит смирно до самого утра.
– Без пятнадцати одиннадцать. А почему ты спишь при свете? – Старик проверил дыхание. Ничего, свобода и простор. Чудесно. – Гайгаро за тобой послал.
Топчан затрещал. В этот раз сильнее. Из-под одеяла высунулись худые ноги в кальсонах и носках ручной работы. Изделие жены Грабеня. Вся деревня в них ходит.
– Садись, Габрин! – Знахарь оперся на руки.
– Подкрути лампу. Боюсь я что-то в последнее время. Глупости роятся во тьме, мерещится что-то. Может, много всякого зелья в халупе?
– А что тут так пахнет? Открыл что-то новое? – Когда пламя разгорелось, Габрин увидел, что вокруг висит много пучков трав.
– Да скрути ты! – Наверное, Кружган был не в лучшем виде.
– Уже, уже! – быстро ответил Габрин, делая вид, что возится с лампой. – Так лучше?
Ворожей встал, надел кофту и пригладил волосы. Шевелюра у него была буйная и непокорная, нечесаная и редко мытая. Толстые космы торчали во все стороны, как сплетенная проволока. В бороде запуталось столько остатков еды, что хватило бы, чтобы накормить небольшую пташку. Он схватил банку с мутной жидкостью, стоявшую на буфете, и сделал несколько глотков. Рыгнул. Он вытер рукавом подбородок и протянул банку гостю.
– На! Глотни!
Габрин взял банку, и посмотрел через нее на свет. Не очень аппетитно, но ему не хотелось быть невежливым. Может, это новое чудодейственное зелье, способное его вылечить. Старик отпил из банки. Он скривился, будто бы его ударили.
– Фу! От чего это?
– От газов. Так прут, что и не знаешь когда. – Знахарь рассмеялся, глядя на отряхивающегося гостя. – Разве когда обгадишься, то уже знаешь.
– Ладно, не говори мне из чего. Ну, как? Что так пахнет? Спрашиваю, может, открыл что-то новенькое.
Кружган, будто бы в подтверждение действия отвара, громко выпустил газы.
– Уже знаешь, что за запах. – Пораженный Габрин свесил голову. Он полез в карман. Кружган продолжил:
– А что, бача, хочешь остаться? Для двоих в обычной деревне мало места. Я нашел новый гриб, вот что. Но это тайна. Понимаешь?
Гость протянул хозяину узелок. И вздохнул.
– Да, понимаю. Вот, это Баргель сказал тебе отдать.
– Что это?
– Волосы этого новичка, внука Варламов. Его сегодня Василюк постриг. Ты знаешь, как его зовут?
– Кого, Василюка?
– Какого там Василюка. Новичка этого.
– Ну?
Габрин усмехнулся.
– Такой бача и не знаешь? А помнишь, что говорил на Новый год?
– Давай говори! Не обижайся. Я злой, потому что ты меня разбудил посреди ночи, а я еще не знаю зачем. Ну?
– Смута.
Кружган сел и рукой прикрыл рот. С минуту он молчал. Коты выпрыгнули на одеяло и начали ластиться к хозяину, толкать головами его спину и руки. Он погладил их второй рукой.
– А я думал, что печаль, которую я предвидел, это будет пожар, большой пожар … или эпидемия какая-то… Была такой красной… Ну, а я то думал. – Он обвел кухоньку взглядом. И захохотал:
– Зато зелья мне наносили столько, что могу все Старогоры лечить и заговаривать всю оставшуюся жизнь. Тьфу, пусть кот сдохнет, такое в недобрый час сказать.
Габрин положил узелок рядом с ним. Один из котов хотел подцепить узелок лапой и утащить, но старик тростью прогнал его с топчана.
– Держи, или пропадет. Посмотри в середину, будешь знать, почему такая красная. Что-то от жены и ребенка Баргель пришлет на неделе. – Гость встал. – Что будешь с этим делать?
Знахарь почесал бороду. Что-то его угнетало. Кружган непонимающе смотрел на собеседника.
– Что? С этим? – Он покрутил узелок в кривых пальцах. – Не знаю.
– Помни, завтра в 12 на могиле. – Радули с усмешкой повернул голову. – Эх, ясновидец! Пожар!
Кружган поймал его руку.
– А что это ты так разговорился, и не заикаешься? Баргель сжалился? Что ты ему пообещал?
Габрин вырвал руку. Он стукнул тростью в пол так, что коты запрыгнули под топчан.
– Да я спрашивал тебя, не нашел ли чего-то нового, тут у меня все прошло! Может бы дал бы мне с собой. А то все шутишь и меня достаешь.
– Так, говоришь, прошло?
– Смотри! – Радули набрал воздуха, сколько мог. Подул. Еще раз. И снова. Знахарь похлопал его по плечу.
– Ладно, Радули. Подумаю. А сейчас ступай уж, жена твоя забудет, что у нее вообще есть мужик. А мне надо приготовиться. Только не забудьте колья…
– Знаю, знаю, – прервал его Габрин. – Веревки, топор, колья, лопаты. – Он обернулся в дверях. – Кружган, я боюсь. Возьми что-то особенное.
– Возьму, Радули.
– Только не то, – добавил Габрин и громко выпустил газы.

2

Шубенице так названа из-за стоящих у самой вершины скал. В стародавние времена с них сбрасывали бандитов, предварительно надев им на шею петлю из веревки, смоченной их собственной кровью. Конец шнура был привязан к балке, затиснутой между скалами. Бандиты, которые зачастую не были осуждены никаким судом, их приговаривали сами крестьяне, подыхали, ударяясь о выступы скал, кровь лилась из раненых спин, помечая серые камни. Случалось, что и невиновный цыган здесь висел, и девушка, достаточно красивая, чтобы быть колдуньей. Из-за ошибки здесь казнили сына господина соседнего замка, потому что он переоделся в простолюдина и шел к паненке из села – а в той поре как раз ловили конокрада. Князь со своей стражей спалили несколько домов в деревне. С тех пор без суда уже не вешали – каждому был положен справедливый суд, прежде чем его сбросят в подвалы или повесят на дворе замка.
А напоминание о мрачных временах осталось – название горы Шубеница, и для узла, который вязали бандитам на шеи – бандитский. Узел, который мог растянуть только очень сильный мужчина.
На Шубеницу мало кто ходил. Недобрая слава, пропасть и рои диких пчел, которые появлялись неизвестно откуда – этого хватало, чтобы не только туристов, но и местных отвадить. Тропа вела на самую вершину, но из года в год она зарастала все сильнее, становилась все мрачнее. Будто бы хотела скрыть от мира путь к вершине, на которой происходило такое беззаконие, и творились безбожные дела.
Но той ночью кто-то перся на вершину Шубеницы. Старая керосинка, из тех, что привязывали к телегам, покачивалась между ветвями, а затем показывалась в другом месте на старой тропе. Света она давала немного, едва на несколько шагов вперед, но путник знал, что электрический свет может подвести на верховье Шубеницы. На подходе к вершине, не известно почему, немного помигав, фонари гасли, но лампа возничего его не подводила. Трудно было бы опознать человека, который нес фонарь – будто бы большая куча или кокон из грязных лохмотьев оттенка древесной коры. Ни руки, держащие лампу, ни лицо, закрытое чем-то вроде капюшона, не были видны из-под тряпок. Это должен был быть человек, ведь он шел на двух ногах, не очень быстро, зато очень тихо перемещал он закутанные тряпьем ступни. Идущий осторожно раздвигал ветки, чтобы избегать колючек.
Перед вершиной, когда тропинка резко пошла вниз, чтобы обойти самую большую скалу, путник на минуту остановился. Он поднял лампу, будто проверяя дорогу перед собой или осматривая скалу. Немного отдохнув, путник пошел между скал, чтобы после последнего резкого броска вверх остановиться на плоской вершине, которую отмечали четыре больших и несколько меньших валунов. Он посмотрел вверх. По небу двигались тучи, скрывая луну и звезды. Но ветер, уже два дня носивший их достаточно быстро, обещал перемену погоды. Будет солнечно, когда тучи уйдут с возвышенности. Старик обернулся и поставил лампу на небольшой уступ скалы. Он подходил к валунам, и будто целовал их, а может что-то нашептывал, потому что каждый раз капюшон притрагивался к холодному граниту. Потом человек стал в самом центре между камнями, склонил голову, забормотал что-то, а затем сел на траву.
Он прислушался к шуму колышущихся на ветру буков. Ветви трещали и сталкивались друг с другом. Тут, между скалами, было тише и спокойнее. Ветер разбивался о камни, и несся вниз по склону. Где-то вдалеке пробежал олень, заухала сова, ей ответил ворон.
Путник сидел неподвижно. Тряпки, свисающие с головы вместо капюшона, немного вспорхнули, когда шальной порыв ветра все же прорвался сквозь скалы. Дед напоминал меньший, пятый камень. Он вздрогнул. Один порыв ветра был немного сильнее. Он налетел со спины, овеял скрещенные под тряпками колени, подул в капюшон, потом мягкой волной последовал к соседней скале. К скале, к уступу. Лампа погасла. Дуновение стихло.
– Свет. – Дед склонил голову, будто пес, прислушивающийся к шагам хозяина. Голос шел сверху, со стороны самого большого камня. – Знаешь же, что я не люблю света. Но ты упрям. Так сильно хочешь меня увидеть?
Капюшон склонился. Внутри него раздался всхлип. Старик кивнул.
– Не хватает тебе только осознания, что я существую?
Вздох.
– Чтобы любить, ты должен ко мне прикоснуться?
Вздох.
– Мой маленький, забытый мальчик. В мире полным-полно забытых мальчишек. Каждый ли страдает, как ты?
Утвердительное движение капюшона. Ветер встряхнул лохмотья и понесся по траве к скале. Дед взвизгнул и задрожал.
– Сыграешь мне? Так красиво, как можешь?
Вздох. Старик поднял голову.
– Хорошо. Придет к тебе. Но учти, это в последний раз.
Сильный порыв ветра ударил между скал, закружился, стал взбираться вверх, опять тормошил тряпки, а затем стих. Старик медленно поднялся. Из под лохмотьев достал большой кусок ткани, и расправил его. Взял скрипку. Проверил настройку, мягко дернув каждую струну. Приложил смычок. Ветер смолк. Стихли ветви деревьев. Только из-под капюшона слышалось неспокойное дыхание.
Первый звук был дрожащим, деликатным, как капля росы, катящаяся утром по согнутому листу травы. Он взвился в ночь как белая ночная бабочка, всполошенный тревожным дыханием, понесся высоко и скрылся между туч. Очередное движение смычка создало небольшую щель между туч, сквозь которую блеснула замершая от неожиданности луна. Старик заиграл широко и размашисто. Дрожь пронеслась по траве, скользнула по камням. Луна замерла. Смычок танцевал серебряным волосом, который метался во все стороны, демонстрируя безумие дикого танца. Лохмотья развивались как штандарты. Музыка то бурлила, взлетая высокими плаксивыми криками между крон буков, то хохочущим альтом прыгала по скалам, играя с луной и дразня умолкшие тучи.
Но это была лишь прелюдия, разогрев. Дед на мгновение умолк, склонился, после чего будто поднял с земли теплые краски полного аккорда, из которого выросло очередное грустное повествование. О пережитых годах. О бессонных ночах, следовавших чередой. О скорби, которая спирала дыхание. Путник играл, а камни слушали. Каждую секунду с одного камня на другой перелетало легкое дуновение ветерка. Будто бы прислушивался музыкант к созданной им иллюзии, пробуя понять, что он тут делает и для кого играет. А потом из-под валунов выползли змеи. К ним присоединились бегущие среди трав саламандры. Задержались на секунду, подняв любопытные головы, и понеслись дальше, к ступням музыканта, закутанным в просторные тряпки. Заползли между тряпок. Одна, две, сто. Бежали и ползли потоком, заполняя лохмотья. Дед не прерывался, будто бы услышал первое громкое “Браво”, и заиграл еще лучше. Свободнее. Неожиданнее.
Земля начала клубиться. Между трав бежали на десятках ножек маленькие плоские насекомые, жители замшелых штабелей досок и щелей между камнями. И они, будто направленные жесткой рукой правителя, исчезали в тряпье музыканта. Скрипач напрягся и склонился, не прерывая игры. Он был полон. Счастьем, жизнью, забвением. Когда он поднял скрипку к небу, высоко, чтобы сыграть последнюю фразу, из дырок в узелке высыпались волосы. Ветер будто только этого и ждал. Он пронесся между веток и подхватил волоски. Разбросал их по вершине, швырнул в небо, посеял среди трав. Затем задул между тряпьем путника. Скрипка умолкла. Человек задрожал, медленно опуская инструмент. Ойкнул и выпустил скрипку. Корпус стукнулся о мягкую землю. Перевернулся и немного проехал по траве. Немного.
Старик постоял еще немного, дрожа, как лист на ветру. А затем рухнул на землю. Лохмотья опали, как шелковый платок, прикрыв инструмент. На траве осталась кучка грязного тряпья, в котором копошились змеи, саламандры и насекомые. С вершины, между валунами и буками пронесся сильный порыв ветра. Тут же за ним, как обрадовавшийся солнечному дню ребенок, ломая для забавы ветки и копая кучки листьев, промчался второй. Луна вздохнула и, устыдившись, скрыла лицо за тучей.

3

“Ошибка при загрузке страницы”. И так все время. Магда беспомощно водила стрелкой по экрану лэптопа. Не было покрытия. А значит не только не напишет письма маме и Катерине, коллеге из Варшавы, но и не сможет поработать над рекламой и интернет-страницей. Она любила заниматься подобными вещами, и, чтобы не было необходимости нанимать профессионалов, окончила соответствующий курс. Она предполагала, что в этом районе с развитием “дентового бизнеса”, как она в шутку называла свою профессию, будет труднее, чем в центре, но дело должно сдвинуться с места.
Enter. Ничего. Женщина выключила компьютер.
Она пошла на кухню и поняла, что Тимотеуш не спит. Понимала, что он ждет ее приглашения, жеста, знака. Он лежал то на одном боку, то на другом и вздыхал. Она не могла. Встала, набросила халат, надела тапки.
– У меня болит голова. Иду за таблеткой, – сказала женщина.
Когда она проходила мимо комнаты Чаруся, то содрогнулась при воспоминании о событиях прошлой ночи. Ее тянуло заглянуть в комнату. Магда осторожно взялась за ручку двери. Нет, это бессмысленно. Она не может каждую ночь проверять, не делает ли сын что-то странное. А может? Если это сигнал ребенка, что ему нужно общение, что хочет сообщить что-то важное? Она скажет утром Тимеку, пусть решает, не поехать ли снова к терапевту. А что, если муж спросит, почему она его не позвала?
Дверь приоткрылась сама, приглашая ее в середину. Женщина остановилась на пороге. Равномерное посапывание все ей сказало. Сразу же почувствовала облегчение, но через секунду к нему примешались иглы сожаления. Когда вновь сложится подобная ситуация? Сейчас бы, наверное, вела себя спокойнее, даже если Чарусь ее копал, царапал и оплевывал. Лишь бы говорил. Сын перевернулся на бок. С мягким стуком стеклянного глаза о пол с топчана упал Джо. Сын спал. Магда прикрыла дверь и пошла на кухню.
Из чувства вины действительно выпила таблетку. Сейчас, когда она выключила компьютер, ей захотелось выйти во двор. Подышать холодным ночным воздухом. Она осмотрелась в поисках Хило. Ну да, только она вышла из спальни, он занял ее место. Пес очень привязался к Тимеку. В сенях он погладила Волчка. Собаке было лучше, глаз заживал, ухо не отваливалось. Еще несколько дней и он сможет самостоятельно бегать по двору. И хорошо, им пригодится взрослый сторожевой пес.
Она вышла на улицу, сошла по двум ступенькам, чтобы галогенка среагировала на движение. Свет загорелся, но, после нескольких вспышек, погас. Наверное, дождевая вода спровоцировала замыкание, это вроде так называется. Трудно. Она чувствовала себя не в своей тарелке в темноте, хотя луна бросала пятна света на траву, когда перед ее лицом пролетали припозднившиеся облака. Женщина отвернулась. Она собиралась вернуться на веранду, когда издалека, со стороны большой горы, расположенной за деревней, до нее долетела музыка. Возможно ли такое? Кто-то играет на скрипке?
Она повернулась и сделала несколько шагов к воротам, будто бы два-три метра могли позволить ей лучше расслышать этот звук. Она обняла руками плечи. Да, кто-то играл на скрипке. Женщина прислушалась. Она не узнала мелодию, но музыка ассоциировалась с еврейскими или цыганскими напевами.
Невольно она сделала еще несколько шагов. Сейчас Магда стояла посреди двора. В полной темноте, потому что единственный в селе фонарь стоял возле распятия, переделанного из киношной виселицы.
Магда задрожала. Эти звуки ее возбуждали. Она ощутила, как кровь приливает к низу живота, а сердце бьется быстрее. Как тогда, когда она, будучи студенткой, крала в первых универсамах булки и шоколад. Женщина всматривалась в темноту, туда, где была гора, и откуда прилетал чарующий звук.
Ее охватила жуткая тоска по утраченной молодости и бесстыдной красоте, скрытой слишком широкими от природы бедрами, морщинками на лице, и растрескавшейся от стирки и уборки кожей рук. Эта музыка рассказывала о ней. Кто-то неизвестный прекрасно ее понимал.
Склонив голову и инстинктивно убедившись, что за ней никто не наблюдает, она сунула руку под резинку пижамных брюк. Ей стало жарко. Она давно не хотела удовлетворения, даже таким путем. Она стыдилась и одновременно презирала свой стыд. Пальцы коснулись волос.
Скрипач на мгновение прервался. “Нет!” – хотела выкрикнуть она. Музыкант будто бы услышал женщину, и заиграл снова. Теперь полными аккордами. Она закрыла глаза, а может, ей так только показалось. Магда была влажной и горячей, открытой и набухшей. Дышала быстро и все громче.
Музыка смолкла. Магда застыла, удивленная и разочарованная. До нее дошло, что она стоит посреди двора. Хорошо, что в щель под дверью пробивалось немного света из сеней. Она пошла к свету. В сенях Волчок поднял голову, принюхиваясь к запаху, который она принесла с собой. Пес облизнулся.
Магда погасила свет, по пути к кровати сняла халат. Еще на пороге спальни она сбросила пижаму. Когда она приблизилась к кровати, Хило сорвался и, скуля, умчался в сени. Женщина скользнула под одеяло и прижалась к Тимеку. Наверное, он уже спал, спиной к ней, но сны должны были быть сродни ее желаниям. Она сдвинула жаждущую руку с горячего бедра. Прижала. Он ойкнул, а затем, не произнося ни слова, повернулся на другой бок. Она тоже.
Не спрашивал, не ждал. Ничего не говорил. Он просто взял ее, просто взял.

4

Той ночью Чарусь не делал ничего необычного. Спал, как убитый. Горный воздух, игры с Хило на свежем воздухе, под дождем, вечернее чтение с мамой. Командор это не тоже, что Волчок, но он пес, чувствует и понимает больше, чем нам кажется. Так говорила мама. И книжка, которую они читали вместе. “Теплушка”, о приключениях искалеченных зверей, живущих в хозяйстве вдали от города. Чарусь увидел сходство. Он тоже был “ущербным” и жил на обочине. Он не позволил маме закончить раньше десяти. Слушая ее голос, мальчик решил, что создаст приют для животных, как и пан Чеслав из книги. И сам нарисует вывеску “Теплушка, которую повесит возле ворот. Он унесся в мечты, и, обняв одноглазую гориллу, уснул. Когда он уже вылез из-под горячего живота Джо, как обычно спихнув его во сне на пол, а мама, убедившись, что с сыном все в порядке, закрыла дверь, Чарусю начали сниться сны. С начала ничего хорошего. Тьма и дождь. Этого здесь, в Висёлах, хватало, поэтому не удивительно, что у сна мальчика был такой фон. Он стоял один на дороге перед домом. Боялся, но знал, что бояться не следует. Ведь все в порядке, и папа неподалеку. И, будто в подтверждение этого, двери дома открылись, и на веранду вышел папа. Чарусю казалось, что дом это сарай, и он должен сказать об этом отцу, но такие сложности в снах – обычная вещь. Чарусь приблизился к забору возле калитки. И крикнул папе:
– Эй, пап, это сарай, не спи там. – Но мальчику казалось, что он кричит, погруженный в воду или в кисель Его губы вместо того, чтобы выпускать звуки, наполнялись густой массой. Он вспомнил, что не может говорить. И добавил:
– Ну я и глупец.
Сейчас мальчик только думал. “Что он делает?” – он присматривался к папе, который сидел на колоде для рубки дров. – “Что-то читает? Что он читает? Ага, это письмо от дедушки”.
Чарусь захрапел, освобождаясь от слюны, заполнившей пищевод. Откашлялся. В уголке рта мальчика появился маленький пузырек, который вскоре лопнул, и липкая слюна потекла на подушку.
Папа смотрел в сторону забора. Галогенка, освещавшая его сзади так, что он отбрасывал две тени, погас. Чарусю захотелось позвать отца. Он ощущал себя неуютно, потому что увидел тень с большим топором в руках. Может, это только кусок бумаги? Отец всматривался в мрак перед собой. Это продолжалось достаточно долго, чтобы мальчик повернулся на подушке, и потер вспотевший, чешущийся висок. Чарусь был уверен, что папа увидит его и окликнет.
– Папа! – Чарусь сделал усилие. Набрал воздуха. А может и киселя.
– Папа! Вижу тебя! Папа!
Отец посмотрел в его сторону.
– Папа, сюда! Это я! – Ничего.
Через минуту отец встал и, всматриваясь в темноту, пошел. Галогенка вспыхнула. Тень шествовала перед ним. Однако, это не был листок бумаги. Чарусь умолк. Осторожно отполз под ближайший куст. Отец стоял рядом с калиткой. Тень оглянулась и положила топор на землю, рядом с ногой. К счастью.

5

Было уже далеко за полночь, а эти глупые мужики не хотели еще расходиться по хатам. Стефа была уставшей и раздраженной, целый вечер она должна были сносить колкости и придирки лесорубов Павлыша. Хуже всех был Бохен, вредный и агрессивный тип. Большой и сильный. Даже трезвым он казался бомбой замедленного действия. Стоило на него посмотреть, и можно было получить в нос. А иногда и смотреть не надо было.
Сегодня тоже, он пришел в девять и уже подрался с Янеком Пархлиной, рабочим с лесопилки. Не огрызок, а получил так, что должны были его приводить в чувство холодной водой из потока. Потом вернулся, выпил пива, и они вместе начали доставать барменшу.
Сейчас Янека уже не было, за ним приехала жена, Госька, у которой Стефа иногда покупает косметику. Вредная сука, рассказывающая всякие глупости своему мужику, иначе как бы он узнал, что у Стефы растут волосы на груди. Пусть только появится здесь одна, им будет что обсудить, как Бохену с Янеком. Но она всегда приезжает с той рыжей Крыськой, которая выпендривается как американская звезда. Тараторят как шарманки, слова не вставишь. Но Госька всегда дает ей дельные советы. И духи продала отличные. Бохен стоял на подгибающихся ногах перед мишенью для дартса и, размахивая стрелкой, гремел:
– Самое важное, понимаешь, Обрез, правильно стать!- Что-то его жутко обрадовало, потому что он быстро добавил: – Не так ли, Стефа, должен хорошо стать? Ну, Стефа? – Стоящий рядом с ним невысокий крепкий мужчина, менее пьяный, стукнул бугая по плечу.
– Не вымахивайся, Бохен, давай бросай.
Обрез был единственным человеком во всей округе, кого Бохен уважал. Никто не знал, почему. Что-то должно между ними быть, потому что бугай в ответ на такие слова не закатывал рукавов и поплевыванием на ладонь размером с совковую лопату. Да, был еще Баргель. Но Баргеля уважали все.
Стефа незаметно усмехнулась. Небольшое утешение, но она знала, что в случае чего Обрез ее защитит. Он был неплохим парнем. Странный, фанатичный в своей охоте на собак, но основательный. Говорил мало, однако по делу. Не матерился, разве что когда одергивал Бохана. У него были деньги, расплачивался сразу, а когда принес ей цветок в Женский день. Хорошо, что никто не видел. Она покраснела, как роза, которую сжимал в руке.
– Прошу, возьмите, всего наилучшего, – сказал он тогда.
– Это для меня?
– Да, пани Стефа. – И после короткой паузы добавил: – Женский день.
Она отвернулась – не хотела, чтобы кто-то видел ее румянец. И слезы. С тех пор они были на “ты”.
Бохен махнул рукой, но в последнюю секунду повернулся и бросил дротик в сторону бара. Дротик отскочил от холодильника и ударил женщину в плечо.
Бугай зашатался, едва не упал и оперся на столик. И начал ржать.
– Видишь, Обрез…- Он не окончил. Бугай удивленно уставился на коллегу. Тот стоял перед ним, держа в руках куртку и сумку.
– Бери, Бохен, и иди отсюда. В эту минуту.
Громила заскрежетал зубами, посмотрел на перепуганную Стефу и свистнул. Небрежно схватил свои вещи и пробормотал:
– Ладно, ладно…
В дверях обернулся и спросил, будто припомнив что-то:
– А что с работой? Нужно было кого-то припугнуть.
Обрез кивнул головой и скащал:
– И так утром ты ничего не вспомнишь. Найду тебя на вырубке. Где вы будете во вторник?
Бохен наморщил лоб.
– Над Бухалой, у старого моста.
– Ладно, иди давай.
Хлопнули двери. Стефа поставила на прилавок стакан сока.
– За счет заведения. Может, поешь?
Обрез сделал глоток. Вытер губы.
По телевизору показывали какой-то фестиваль. Известный звездун делал вид, что поет.
“Так же, как я делаю вид, что живу”, – подумал Обрез. Он улыбнулся и покачал головой, посмотрел на часы. Нужно было уходить, но ему не хотелось идти домой. Он научился жить в одиночестве. Было хождение целыми днями в одиночку по полям и лесам, и субботняя ночь, которая тянулась бесконечно. Мужчина предпочел бы остаться здесь, если бы Стефа не должна была закрываться.
– Тебя что-то беспокоит? Ты какой-то странный, – сказала Стефа, не прекращая мыть посуду.
Он пожал плечами. Его всегда что-то беспокоило. Более или менее. То, что сестра вышла замуж за ублюдка, который только и думал, что о выпивке. А их сын, Ганушек, из-за отца еле передвигался. Тот послал его за пивом. Ему не терпелось, и приказал пареньку бежать через поля. Там его собаки и поймали. Мальчик бежал, они стали его гнать, повалили на землю. Парнишка так испугался, что ничего не помнил. Хорошо, что он умный, скатился к реке и вцепился в траву. Когда его нашли, мальчик едва дышал. Ягодица была почти съедена, сухожилие под коленом вылезло, как арматура из бетона, а на левой икре остались только ошметки.
Обрез любил Ганушка. Он был крестным мальчика. Он не мог отказать сестре, хотя в костеле не был давным-давно.
“Одни воры и мошенники”, – говорил он. – “У них с Иерусалимом столько же общего, сколько у засухи с дождем”.
Но тогда, после несчастья с племянником, чтобы не забить эту скотину-шурина, пошел и напился. По дороге встретил священника. Тот быстро сориентировался, что Ромек, который еще не стал Обрезом, даже пьяный шурину не спустит. Забрал парня к себе, и в ризнице они упились в лохмотья. Потом песни горланили, разные, некоторые даже в баре не услышишь. В конце клялись во все горлоперед алтарем, что будут охотиться на диких псов. Что было в голове Ромека, понятно, но что имел ввиду поп? Местные быстро всунули свои пять копеек – католики, наверняка. Донесли в полицию. Обрез утром очнулся в комендатуре в Беске – он успел продырявить ножом автомобиль какого-то туриста. Попа перевели на север. Не очень здесь любили православных.
Питался Обрез ненавистью, бродил по полям и жестоко расправлялся с собаками. Может он не до конца довел дело, как планировал, но ситуация в окрестностях значительно улучшилась. Разрешение получил, с полицейскими договорился, он был основательный, да и им было на руку, что туристы меньше жалуются.
А шурину он морду набил через несколько лет, когда узнал, что тот пропил деньги, отложенные на операцию Ганушка. Сказал сестре, что больше к ним не придет, чтобы гада не убить.
Одиночество. Вот что его допекало. Молодость прошла, в его горшки никто не заглядывает, но и он ни к кому. Скучно и страшно так жить, но с кем-то в одном доме еще страшнее. Иногда ему становиться так плохо, что горло сдавливает. Одиночество. Кошмар всех времен. Телефоны, машины, интернет – а люди как ячейки в цепи. В космос летают искать чужих, а к соседу по нескольку лет не заглядывают.
К тому же, это дело с Волчком. Не мог себе простить, что не застрелил это чудовище. Надо было всадить пулю в голову сразу. А теперь? Еще натворит дел, как только придет в себя. Может, не очухается. А черт с ним, пусть тому говнюку, который его лопатой огрел, отгрызет что-нибудь. Откуда они там взялись? Он не ходил в Весёлы, никогда не ходил к этим прибабахнутым старикам. Может Стефа что-то знает?
Открылись двери. Полиция. Гинек, старый приятель Обреза, еще с армии, и новичок, наверное, из района прислали.
– Привет, Стефа! Кажется, здесь драка была?
Стефа и Обрез переглянулись и прыснули от смеха.
– Вы вовремя.
Генек остановился возле стойки. Он схватил стакан с соком.
– Вовремя, вовремя, Бохен уже сидит в машине. Можно? – спросил он, поднимая стакан.
– Пей, – ответил Обрез. – А за что?
– А за оскорбления!
– За оскорбления? – Стефа рассмеялась и поставила еще один стакан. С властью не нужно сориться. Второй полицейский выпил залпом.
– Обоссал мне автомобиль, посидит до утра. Я его вразумляю, а он на бампер льет, олух такой, – сказал полицейский. Он осмотрелся. – Так как, спокойно?
Обрез хохотнул себе под нос. Кивнул головой, указывая пальцем себе за спину, в сторону дверей, за которыми наверняка стояла полицейская машина, и добавил:
– Парни, не переработайтесь! Знаете, сцаки на колесе – это важно! Медаль уже в кармане.
Стефа захохотала. Долила сока. Полицейский одернул мундир и вытянулся.
– А ты, Обрез, тоже смотри. Если будешь пугать туристов, то твою пукалку вмиг отберем. Хорошо, что тот варшавянин не упирался, чтобы подать на тебя заяву. Ты должен его поблагодарить и извиниться.
– Какой же он турист? – вмешалась Стефа. – Считай, что местный. Внук Варлама, дом унаследовал, живет. Теперь свой. Должен к нашим обычаям приспосабливаться.
– В любом случае, не ходи туда. Обходи их дом стороной. Понимаешь?
– Обрез смотрел на полицейского прищуренными глазами. Армейский приятель, и такое. Он не привык к подобному тону. Сжал губы.
– Ты понял, спрашиваю?
– Нужно держаться от их дома подальше. Я понял.
Полицейские допили сок, надели фуражки и вышли. Вовремя, потому что Бохен, сидящий в их машине, уже заскучал, и привлекал внимание сильными ударами лапы в крышу машины.
“Значит, это варшавяне. Городские с бедным сынишкой. Внук старого Вита, безумца. Тоже, наверное, такой же повернутый. Я должен держаться подальше от их дома, понимаю. Но о Бохане же никто не говорил”, – подумал Обрез.
Стефа толкнула его в локоть, которым он опирался на стойку.
– Я к тебе обращаюсь, Ромек! Мне уже пора домой.
Мужчина очнулся. Стакан пуст, телевизор выключен. Тишина.
– Уже, уже. – Он взял куртку со столика.
Стефа погасила свет над баром. Она подала ему сумку.
– Пошли, я тебя подвезу.
Они сели в старый “гольф”. Обрез оперся о подголовник и закрыл глаза. Он молчал. Стефа ехала быстро, не щадя машины на плохой дороге. Она время от времени посматривала на пассажира.
“Ему сегодня нельзя оставаться одному, – подумала она. – Никто не должен быть одинок”.
Когда она остановила машину возле ворот своего дома, Обрез непонимающе осматривался.
– Откроешь ворота, Ромек? – спросила она.
– Ты меня не подвезешь?
Стефа вздохнула и похлопала его по бедру:
– Я уже тебя подвезла.
Обрез удивленно посмотрел на нее.
– Открой эти чертовы ворота, – бросила Стефа. Зеленоватый свет от часов осветил ее искреннюю улыбку. И добавила: – Обрез.

5. На Помыже

1

Я давно так не спал. Никаких снов, полное расслабление. И проспал бы до полудня, если бы Хило не стал облизывать мне ступни, а потом стягивать с меня одеяло. Самое интересное, что беспокоился он не о себе, а за Волчка, который попискивал в сенях. С сожалением, потому что я рассчитывал на утреннюю добавку к ночным эмоциям, собрался и вывел псов на улицу.
На улице светило солнце, в моем сердце тоже. С разгона я словил Волчка за уши и потормошил. Он вырвался с недовольным ворчанием. Пес обнажил клыки, глядя на меня исподлобья.
– Ух, забыл. – Я убрал руку. Не хотел испытать на себе его лапы и клыки. – Извини, старик.
В ответ пес задрал перевязанную лапу и полил стену сарая. Потом он завертелся, прихрамывая не больше, чем заставляла его перевязь, и снова поднял ногу. Имел возможность.
– Привет, любимый. Как спалось?
Магда стояла на веранде в пижаме, и с кокетливо склоненной головой наблюдала как Хило, ворча и подпрыгивая, пытается стащить тапок с моей ноги. Волчок влез по ступенькам и селя рядом с Магдой. Его голова была на уровне ее гибких бедер.
– Отлично. – Я облизал губы. – Отлично, вкусно и пахуче.
Она погрозила мне пальцем:
– Перестань! Или разбудишь демона.
– Я буду твоим экзорсистом! – Я прыгнул к Магде, желая ее обнять и прижать. В этот момент Волчок сорвался и встал на задние ноги. Он бы ударил меня передними лапами, но боль ему не позволила. Он опустился, взвизгнув.
– Ну, ладно! – Мне стало неудобно. Вредная скотина!
– Волчок, ну что ты? – Магда погладила пса по голове. – Так нельзя.
– Мило! Он на меня кидается, а ты его гладишь? Если так и дальше пойдет, придется его отдать!
– Даже и не думай! Он испугался всего лишь. Тебя бы тоже так защищал.
– Гм, интересно. А если кого-то покусает? Хило, перестань! – пожурил я комондора, желание играться у меня пропало. Он удивленно посмотрел на меня, опустил хвост и поплелся на траву. Там лег и положил голову на лапы.
– Видишь, кто тут кого боится? Не будь таким суровым. Пошли, попьем кофе. Стынет на столе. – Магда вошла в дом. Волчок за ней, а за ними я. Хило остался на свежем воздухе. Я плелся позади всех.
Может, она была и права. Все я принимаю слишком близко к сердцу. После такой ночи, я должен быть расслабленным и свободным, но небольшое происшествие, и я уже натянут как струна.
Во время завтрака нам пришла мысль организовать барбекю для жителей деревни. Через неделю мы сможем позволить себе такое. Будет возможность познакомиться с людьми, сообщить, что в деревне есть хороший дантист, а Чарусь сможет найти приятеля.
– Или подружку. – Я поглядел на сына. Он опустил взгляд и пожал плечами. Что-то его беспокоило.
– Что случилось, сынок? Спал плохо? – нехотя спросил я, намазывая хлеб маслом. Я придерживался принципа, что не стоит слишком много внимания уделять детским капризам. Особенно потому, что было трудно что-то понять в этом случае. К моему удивлению, Чарусь утвердительно кивнул. Я вопросительно посмотрел на Магду.
– Может, тебе кошмар приснился, сынок? – спросила она.
Он кивнул. А вот в чем дело? Нет ничего проще. Я положил ладонь на плечо сына. Он поднял голову. В его глазах я увидел надежду, но и сомнение.
– Сынок, я тебе скажу кое-что. Настоящий мужчина, такой, как ты или я, должен понять – нельзя поддаваться таким глупостям. Только бабы…- Мне хотелось быть остроумным, чтобы Чарусь не хмурился больше, но он бросил ложку на тарелку, так, что я аж подпрыгнул от неожиданности, и выбежал из кухни.
Дезориентированный и пораженный я посмотрел на жену. Она кивнула головой, скривив губы:
– Эх, настоящий мужик…- И пошла за сыном.
Я почувствовал нарастающую ярость. Вбил вилку в кусок колбасы. Еще раз и еще. А потом махнул вилкой в сторону сеней. Колбаса полетела далеко, ударилась о шкафчик и упала на ботинок. Через секунду я услышал громкое чавканье. Волчок.
А, собственно, что произошло? Ничего! Не надо преувеличивать, тысячи отцов именно так и говорят со своими сыновьями. Ну, те хоть могут говорить. С Чарусем можно только говорить. Меня до бешенства доводили те прослушивания, которым мы его ранее подвергали. А может это, а может там? Так? А может так? И только движения головой, плечами или, в порыве возбуждения, быстрый рисунок.
Он перестал говорить пять лет назад. Я тогда еще пил. Однажды, Магда уехала на симпозиум в Гдыню, мы остались сами на несколько дней. У меня были свободные пятница и понедельник, значит, мог два дня напиваться. “И так приду в себя”, – подумал. В пятницу все было нормально, если так можно охарактеризовать ситуацию, когда пьяный отец спит на диване, а четырехлетний сын смотрит по телевизору, что хочет и сколько хочет. Утром оказалось, что он заснул у моих ног, как собака. Тогда уже должен быть подумать, что не все нормально, потому что он обкакался, чего не было с двух лет. У меня не было сил, чтобы его покупать. Сначала должен был напиться. Что было потом, я помню плохо. Исчезла суббота и половина воскресенья. Когда я пришел в себя, Магда была уже дома. Делала уборку. У Чаруся был понос, он разбросал по комнатам грязную бумагу и одежду. Через несколько дней она мне все рассказала. Выходило, что мальчишка питался бифштексом по-татарски и пиццей, других остатков она не нашла. И все бы обошлось, но после тех выходных Чарусь перестал говорить.
Сначала я думал, что они с Магдой договорились, чтобы меня наказать. Я продержался три недели, но больше не выдержал. Но сын так и не начал говорить. Не знаю, что было тяжелее для меня: то, что случилось с ребенком, или подозрения. Я же ему ничего не сделал, это то я бы запомнил! Позже, когда я уже бросил пить и стал лечиться, понял, что это неправда. Оборванная лента – это защита алкаша от видения собственной низости, от признания себе в необходимости перемен. Как только больная часть меня требовал забыть, я забывал. Вытесняем плохое, как кипящая вода выплескивается из кастрюльки. Я отбрасывал несколько лет правду о том, что я потенциальный убийца, когда сажусь за руль, имея в крови промили. Что интересно, он старался редко пить перед поездками. Я воздерживался от того, чтобы выпить первый дринк до полдня, когда уже я проехал большую часть пути и встретился с остальными контрагентами. Несмотря на это, несколько раз, когда его проверяли полицейские, у него была в крови значительная доля алкоголя. “Большие запасы”, – так я это называл, смеясь, когда менты меня поймали впервые, и я был уверен, что попал.
– Если запасы, то надо немного отдать на благотворительность, – ответил полицейский. Мне не было нужды повторять дважды. Соответствующая сумма уладила дело. Может, если бы тогда это не сошло мне с рук… Впрочем, уже неважно.
Затем стало труднее, камеры в машинах, записи. Нужно было задействовать другие каналы, чтобы и в дальнейшем оставаться безнаказанным. Приходилось ездить не так быстро. И, несмотря ни на что, мне несколько лет не приходило в голову, что нужно что-то изменить. Разумеется, иногда, когда голова готова была взорваться, а сердце билось как бешенное и подкатывало к горлу, появлялась мысль о том, что в этот раз я переборщил, и появлялось обещание (я знал, что через неделю от него ничего не останется) , что ПЕРЕСТАНУ ПИТЬ.
Только то, что я был готов заподозрить четырехлетнего мальчишку в заговоре молчания с матерью против отца…. Не это ли доказательство кривых и мрачных троп, по которым следует лицемерный и подневольный образ мыслей алкаша? Пьяницы также, у него только хитрости поменьше.
Запой, после которого Чарусь перестал говорить, продолжался месяца два. Чуть больше себя контролировал, лучше маскировался. Мое беспокойство, каждый раз, когда садился в машину – тогда ездил на черном служебном “ягуаре” с золотым логотипом фирмы, тянущимся от фар к заднему бамперу – вызывало только таинственная вмятина на правом болотнике. А конкретно – деформация красивого сияющего “F”. Чего я только не делал, чтобы исправить это, прежде чем на фирме узнают. Вмятина не ассоциировалась ни с каким столкновением. Но в то время все меньше следов ассоциировались с конкретными происшествиями.
Когда-то Марта наорала на меня за сломанные кусты, которые росли возле калитки, я взял всю вину на себя. Потому что как я мог попасться на такой мелочи – упасть в кусты и даже не распрямить их. Я извинился, купил розы и еще что-то в этом роде. Через две недели выяснилось, что сын соседей на улице играл с мячом. Мяч перелетел наш забор, мальчишка перелезал и упал, уничтожив розовый куст. Бедолага несколько дней боялся показаться на улице, а шипы выковыривал шариковой ручкой, чтобы никто не донес. Да, на нашей улице обо мне ходили всякие слухи. В тот момент я не обращал на это внимания. Скорее, не намеревался, не хотел, решил не обращать внимания.
– Ну что, идем? – Голос жены прервал мои размышления-воспоминания. Прогулка! Совершенно забыл. Это лучшее, что сейчас мы могли бы сделать. Кофе был холодным. Проглотил его немного. Чарусь гладил Хило, склонившись над ним с таинственной улыбкой. Магда умела говорить с ним, несмотря на все болезни. Это стоило признать.
– Идем! – Я встал из-за стола. – Только еще одно.
Я присел рядом с сыном. Мягко взял его за плечи, и повернул к себе. Он не смотрел мне в глаза. Я встал. Мне было нелегко.
– Знаешь, Чарусь, что делают настоящие мужики? – Магда едва слышно хмыкнула, услышав мой вопрос. Сын покачал головой, гладя белое ухо. Я немного сжал его плечи, и закончил: – Они извиняются. Я извиняюсь перед тобой, Чарцсь, за тот глупый разговор за обедом.
Сын вырвался и отбежал к дверям. Он поднял брови и вопросительно показал в сторону двора. Дети любимы. Они искренне, просто и легко прощают. У них нужно поучиться. Я рассмеялся.
– Ясно, сынок!
Чарусь выбежал во двор, за ним, радостно подпрыгивая, понесся коммодор. Магда поцеловала меня в щеку.
– Мой настоящий мужчина. – Она укусила меня за мочку уха. Ее теплое дыхание вызвало гусиную кожу. – Подожди меня. Я возьму что-то попить, немного флайеров и плакатов, может, повесил на каком-то дереве.
Я обернулся в дверях.
– И аппарат. Возьми аппарат. И телефоны, может мне удастся дозвониться у Матеушу.
– И к маме. – Она погрозила мне пальцем. – Ты обещал.
Я обещал. Позвоню, и наконец-то скажу: “Добрый день, МАМОЧКА”. Первый раз в жизни.
Я вышел. Меня преследовало тихое поскуливание Волчка. Вернулся, бедолага, к жизни.

2

Хило пришлось оставить дома. Сначала Чарусь даже слышать об этом не хотел, стискивал кулаки и демонстративно рвался домой. Когда я ему спокойно объяснил, что нас предостерегали от выгуливания собак в лесу из-за змей и клещей, он подумал и уступил. Нет, он еще не был мужиком, но уже не был и капризным маленьким мальчиком. Он умел принять мудрое решение, и не хотел, чтобы с псом что-то случилось. Пусть подрастет, станет более послушным, ему сделают прививки.
В общем, нам всем следует поберечься. После нескольких дней дождя наступила теплая погода, солнце смело выглядывало из-за туч и змеи должны выползать из укрытий, чтобы погреться. Я предупредил всех, что, когда войдем в лес, нужно смотреть под ноги, и не закатывать штанин, даже если будет жарко.
Самое важное, не сесть или не наступить на змею, тогда она может укусить. В любом другом случае змеи убегают от людей, и не имеют привычки гоняться за жертвой по всему лесу с каплями яда, стекающими с острых, как иглы зубов. Я не позволил сыну идти впереди. Чарусь рвался, взволнованный совместной прогулкой, но когда Марта крикнула ему, чтобы возвращался – вернулся. Когда мама повышала голос, это значило, что действительно пора подчиниться. Папа нет – я мог наораться до боли в горле – никаких результатов. И я знал, почему так происходит – отсутствие выдержки. Иногда я орал за что-то, чтобы через минуту сменить гнев на милость, и позволить все, что угодно. Чем становился старше, тем больше у меня было сомнений. Много лет тебя учит умножать и складывать, мы узнаем, как устроена реальность, запоминаем даты событий, о которых следующие поколения предпочитают забыть – но не учимся, как жить. Дипломы, титулы, успехи, награды – это ценности современного человека, который не удержится, чтобы не сказать “курва” и не бросить окурок на ковер. Безумный больной мир.
Сначала мы пошли в деревню. Чарусь подпрыгивал и заглядывал через заборы. Когда мы дошли до перекрестка трех дорог, там, где стоял огромный старый крест, то пошли медленнее. Он неуверенно подошел к почерневшей деревянной конструкции. Мальчик задрал голову, и всматривался в склонившуюся огромную букву “Т”. Одно ее плечо было светлее, будто был позже приделан. Это были остатки киношного прошлого деревни, о котором мы читали еще в Варшаве, в путеводителе. Чарусь достал фотоаппарат и сделал снимок.
– Там есть парикмахер, Василюк, – похвастался я знакомством с местными реалиями, указывая на маленький домик с верандой.
– Любимый, ты не забыл, что наш сын умеет читать? – спросила Магда. Чарусь рассмеялся. Над верандой висела искривленная, грязная, поцарапанная, но вполне читаемая вывеска “ПАРИКМАХЕР”.
– В субботу нужно будет к нему сходить. – Подмигнул я сыну. Наверное, у Чаруся мурашки пробежали по спине. Он не переносил походов к парикмахеру. Больше всего он боялся подравнивания волос на шее. У него, как и у меня, были жесткие рыжие волосы, на затылке были непослушные космы, и парикмахеры всегда причиняли ему боль. Особенно там, где были тупые инструменты.
Он отрицательно покачал головой.
– Да, сынок, в школе ты должен прилично выглядеть. Не бойся, старый Василюк настоящий мастер. Смотри, какое чудо выкроил из твоего папы.
Чарусь сделал вид, что с удивлением осматривает мою выбритую шею. Мальчик сложил губы, будто собирался свистнуть от восхищения. В самом деле, в творении скрюченных рук Василюка не было недостатков. Кто-то сумел усмирить дикие оранжевые джунгли на моей голове.
– Тимек, а где мне развесить эти объявления? – Спросила Марта.
– Видишь где-то подходящее дерево?
Чарусь показал в сторону покрытого буковым лесом склона. Я взглянул на сына.
– Знаю, знаю. Но сейчас речь идет о других деревьях, которые растут на улицах города или деревни, какие-нибудь липы или каштаны. Ну, может, рябина? Тут ничего нет. Не будем же мы вешать объявления на чьих-то заборах. – Она осмотрелась, держа флайеры в руке.
“Лучше пусть их развесит”, – подумал я. – “Потому что она готова начать пересчитывать наши зубы”.
Она находила у меня и Чаруся малейшие пятнышки и начинала бурить. Когда-то она пыталась усадить сына в кресло из-за зернышка мака, застрявшей между зубами.
– Посмотри, Тимек. – Она подошла к кругу на земле. Старый пень. – Тут было какое-то дерево. Срубленное. И там. – Она показала рукой в сторону веранды Василюка. – Там два пня.
Магда подбежала к пням и присела. Я посмотрел на Чаруся. Мы пожали плечами.
– О, еще и тут. – Она перебежала на другую сторону и стала возле веранды двухэтажного дома с пустыми глазницами вместо окон, через которые сейчас светило солнце. Будто бы у здания не было крыши. На фронтоне свисала, держащаяся только с одной стороны, вывеска “SALOON”. Тут из земли торчал очередной пень, из него уже вырастали тонкие побеги. Магда стала на него, будто на постамент. Чарусь сделал очередное фото.
– Удивительно, – сказала она.
– Может во время зимы тысячелетия им понадобилась древесина, чтобы не помереть от холода? Или они портили вид на горы? – пошутил я. – Знаю, они услышали, что едет к ним знаменитый резчик, и, боясь конкуренции, вырубили все деревья.
Чарусь захлопал. Мы понимали друг друга без слов. По крайней мере, если речь шла о шутках.
– Тяжело. Если нет, того что любишь, то любишь, то что есть. – Магда приклеила флайер к столбику балюстрады “салуна”, и обмотала клейкой лентой. – Может тут не доски объявлений, но всегда что-то найдется. Чарусь подбежал и постучал по кресту. Мы с Магдой уставились на него. Затем поняли.
– Что ты, сынок, нельзя…- возразила она.
– А, собственно, почему нет? – Я приложил плакат к почерневшему столбу. Желтый лист на черном фоне был виден издалека. По крайней мере, вызовет замешательство и привлечет внимание. Если некуда повесить, то…
– Это вы живете у Варламов?
Мы обернулись. Со стороны салуна к нам шла старушка. “Шла” – это громко сказано. Шкутыльгала, опираясь на трость, сделанную из кия. Она была одета в теплую юбку и застегнутую старую кофту. На голове, несмотря на теплую погоду, был повязан цветистый платок. Лицо, прорытое морщинами, и маленькие глазки, которые будто бы исчезали в тени.
Чарусь смылся. Отбежал и спрятался у меня за спиной. Я почувствовал, как он вцепился в рукав рубашки. Только Магда сумела среагировать нормально.
Она подошла к женщине с протянутой рукой и поздоровалась:
– Добрый день. Да, мой муж, Тимотеуш – внук Варлама. Наша фамилия Смута. Тимотеуш, Магдалена, Чарусь. Цезарий, значит.- Она бросила на меня взгляд, означающий, что мы ведем себя странно.
Женщина посмотрела на Магду, затем на меня. Скорее смотрела не на меня, а на Чаруся. Я почувствовал толчок в плечо.
– Пойдем, папа! – услышал я шепот Чаруся.
Я посмотрел на Магду. Она опустила руку, но вряд ли что-то слышала. Снова галлюцинации. Я повернулся к сыну. В его глазах было беспокойство. И он постоянно меня тянул.
– Подожди, сынок, – прошептал я. – Нехорошо уходить, не сказав ни слова. Нам нужно…
– Боиться, малец? – Женщина протянула к нам руку с искривленными, черными от грязи пальцами, в которых держала две сливы. – Пусть есть!
Ну как было отказать? Она, наверное, не видит собственных рук, не понимает, как она выглядит. А может, здесь это в порядке вещей, деревенская жизнь сильно отличается от городской. И нам придется приспособиться. Я подставил ладонь.
Из раскрывшихся крючковатых пальцев выпали два плода. Когда они коснулись моей кожи, я вздрогнул, будто бы ожидал взрыва.
Магда кашлянула. Она тихонько смеялась надо мной, и хлопнула себя по карману. Я понял – надо спрятать фрукты. Женщина вытерла руки о юбку, будто бы ей неприятно было касаться чужаков.
– У меня только две. Дай жене и сыночку.
Ее взгляд не был враждебным. Она пыталась рассмотреть Чаруся.
Я уже опускал руку в карман. Достал руку, разделил подарок. С многозначительным взглядом, отплачивая за придирки, я подал сливку Магде. Она была хладнокровна. Даже ресница не дрогнула. Зато Чарусь скривился и спрятал руку за спину. Я посмотрел на него и скорчил рожу. Наконец он меня понял. Спрятал сливу в ладони.
– Благодарю, пани… ? – Я повысил голос. Сейчас старушка посмотрела на меня, будто бы я вырос из-под земли или из теплого августовского воздуха. Может она была глухой.
– К кресту не подходите. Проклят. Гниет и ломается под любым. Янова уверяет, что если скалка из него в кого попадет, то даже Кружганово зелье уже не поможет. Сгниет как это дерево.
Я сглотнул слюну. Как это, под любым? Они что, тут людей вешают? Я непроизвольно отодвинулся от креста. Чарусь поднял ладони к глазам. Ищет щепки.
Старуха с трудом сделала два шага в мою сторону. Уперла палку мне в ботинок. Я не отдернул ногу, не хотел ее перевернуть. Пришлось стиснуть зубы – сучковатый крюк давил на большой палец. Она медленно протянула сухую руку к моим волосам. Бабка не смогла дотянуться. Не знаю почему, но я склонился к ней. Я почувствовал запах ее дыхания. Я думал, что это будет запах больного тела, вместо этого почувствовал смесь петрушки и укропа. Он был даже приятным.
– Смута? – захохотала она, трогая мою гриву сильными твердыми пальцами. – Этот огонь. Старый брехун! А я, дурра, поверила ему, что еще мужика найду.
– Извините…- громко вмешалась Магда, прерывая смотрины. Женщина сошла с моей ноги, и обернулась к ней. – Вы не знаете, где бы мы могли развесить несколько объявлений? Тут нет какого-то столба или магазина?
– Объявления? А какое?
– Такое.- Магда протянула ей одну из желтых карточек. Старуха взяла листок, обернула, затем перевернула вверх ногами и приблизила к глазам. Не знаю, прав ли я, но мне показалось, что она нюхает бумажку, а не читает. Я присмотрелся к ее глазам. Маленькие матовые угольки в узких щелях век без ресниц, облепленных гнойными струпьями и маленькими старческими бородавками.
Где-то там, внутри, должна была тлеть жизнь? Не верю.
– Врачиха? – спросила бабка, отдавая Магде флайер.
– Да. Врачиха, – нетерпеливо сказала моя жена. – Зубы лечу. Обычно, без колдовства. Если нужно, вырываю, если можно, ремонтирую. Нужен в округе дантист?
– Что тут вырывать? ААА…- Старуха вставила грязный палец в рот и открыла апельсиновые губы. В бледных деснах не было и следа зубов. – Если бы ты могла заставить зубы расти заново, то бы пригодилась. А в курах ты понимаешь? Перья теряют, а зима уже близко. Как…
– А парикмахер курам помочь не может? Или тот, как его, Крухан? – Магда действительно разозлилась. Надо было заканчивать.
– Не шути, девочка. Еще придешь по Кружганово зелье или заговоры, – тихо сказала бабка, после чего сделала рукой странный знак, пробормотав что-то под нос. Это звучало как проклятие. – Магазина здесь нет, только жена Грабеня торгует понемногу, чем придется. Последний дом налево по этой дороге. Если хочешь в магазин, то нужно за гору, за Шубеницу, ехать. Машиной с полчаса, потому что сначала к мосту, а потом гору нужно объехать. А объявления можно повесить у Василюка, если он согласится. Или на заборах.
Она обернулась и пошла своей дорогой. Мне показалось, что я услышал ее последние слова:
– И так их никто не читает.
Я посмотрел на Магду. Она пожала плечами.
– Гнусная падаль, – пробормотала она. Я удивился – такие слова из ее уст?
– А где Чарусь?
Чарусь стоял возле креста и откалывал щепки. Эх, дети. Легковерные и наивные. Прямо как взрослые.

3

Вид с Помыжа был очень красивым.
Мы поднялись без малейших проблем. Никто нас не задерживал. Со стороны перекрестка не было никаких полицейских лент, запрещающих проход. Мы же живем здесь. А часть этой горы – моя собственность.
На самой вершине была поляна со школьный стадион. Кто-то оставил там большие деревянные колоды, в которых вырубили сиденья и спинки. Чарусь выпрыгивал на бревно и делал снимки с высоты. Между бревнами был установлен огромный плоский камень. Он был столом, по крайней мере, для нас. Я достал из рюкзака термос, кружки и налил всем чаю. Приближался полдень. Было тепло, светило солнышко, хотя по склону, между деревьями, как бы от реки время от времени пролетала волна холодного воздуха. Спиной я оперся о Магду.
– Хорошо то как, – сказал я. Она не ответила, всматриваясь в зыбкий горизонт, расплывавшийся в не совсем чистом воздухе.
– Татры? – спросила она.
– Скорее всего, – ответил я. – Надо купить хорошую карту и почитать об окрестностях. Давай посмотрим, что там с покрытием?
Я достал телефон. Два кубика. Не блестяще, но попробовать стоит. Может хоть к Матеушу удастся дозвониться.
– Чарусь, нам нужно позвонить, маме к бабушке, мне – к дяде Матеушу. Даш нам 20 минут?
Сын кивнул головой. Он лежал, вытянувшись на колоде, и надвинув шапочку на глаза. Это была его любимая бейсболка со Шреком. Магда схватила свой телефон, и, держа его в руках, сказала:
– Помни!
Ясно. Я помню. Но сначала Матеуш. Я должен услышать его голос. Его трезвый голос, мудрые слова. Набрал его номер. Прошло несколько гудков и соединение прервалось. Я попробовал еще раз. Снова отклонено. Вот же неудача. “Он не может ответить”, – подумал я и посмотрел на часы. Почти 11. Так и есть, он на встрече. Я тоже должен там быть. Но это ничего, он перезвонит. Я повернулся к жене – ей повезло больше. Она трещала как заведенная, показывая жестами, чтобы я не уходил далеко.
Я сел рядом с Чарусем и погладил его по руке. Он любил это. Сын отодвинул на мгновение козырек, и отодвинул рукав. Что-то пробурчал.
А что с ним: Он не скучал по приятелям, это так. С одной стороны, это было нам на руку, не стоило бояться плохого влияния приятелей или переживать из-за поздних возвращений домой. Он не требовал устраивать праздники на дни рождения, нам не приходилось разбираться с балаганом, который устроили резвящиеся дети. Чарусь был спокойным, выдержанным и скрытным. Именно так. А если вырастет отшельником, отщепенцем, который не может уладить и простейшего дела?
У меня в детстве был такой приятель. Все время только книжки и книжки. Он прочитал все, что попадало ему в руки. Он приходил к нам, даже часто. Но от этого только больше меня раздражал, потому что только брал почитать книги. Даже сочинения Ленина, которые непонятно откуда появились в нашем доме. Он учился хорошо, блистал знаниями и выигрывал олимпиады, математические, исторические, философские и какие-то там еще. Когда он поступил в университет, наши пути разошлись. Он изучал физику и астрономию. Я в это же время буйствовал в барах, ища счастьем и лучшую половину.
Через несколько лет он вернулся. Даже стал преподавать в школе. Но быстро перестал. Он не выносил общества других людей. Молодежи и детей тоже. В квартале его окрестили Букой. Была такая тварь у Мумми-Троллей, о которых писал Туве Янсон. Большая, с волосами до земли, летела над поверхностью, как судно на воздушной подушке. Там, где она садилась, замирало все живое.
Тот приятель ничего не говорил, сидел неподалеку от дома и тосковал, всматриваясь в окна разных квартир. И конечно он был большим, грузным и толстым. У него были длинные жирноватые волосы, спадавшие на плечи, и нестриженая борода. Добавьте к этому грязные очки с толстыми стеклами. И продолжал тосковать.
Когда мы с Магдой поженились, я о нем забыл. Через несколько лет дошли до меня слухи, что он повесился на дверях туалета. Они сорвались с петель. Он не предвидел, что дверь не выдержит его веса. Перерезал вены стеклом из сломанной двери. Физик от Бога. Вопрос: на хрена ему была эта учеба? Устроил кавардак на весь район.
Мы и сами с Магдой не знали, что для Чаруся лучше. Сейчас он не жаловался на отсутствие приятелей, но что он чувствовал? Кем он вырастет в этой глуши? Если бы можно было заглянуть в его сердце и душу…
Почувствовал хлопанье по плечу. Надо мной стояла Магда, держа в вытянутой руке телефон. Я его взял. Глубоко вздохнул. Она провела пальцем по шее и подмигнула. Была не была.
– Добрый день…мамуля, – сказал я в трубку. Это было странно. Моя мама умерла двадцать лет назад. С той стороны воцарилась тишина. Может соединение пропало? Нет, до меня донесся вздох.
– Ну, наконец то, сынок, наконец то.
Я почувствовал себя предателем. Не знаю почему.

4

Матеуш прикоснулся к телефону в кармане. Он хотел посмотреть, кто звонит, но не мог. Он ведет встречу “Анонимных алкоголиков” и должен подавать пример. Этот Янек, сказать по правде, просто треплется, и в частной беседе просто сказал бы ему:
– Знаешь что, парень? Иди допейся, потому что тебе еще не достаточно. Кому ты паришь мозги? Думаешь, если тебя еще не выгнали с работы, потому что возле операционного стола ты хорош, то ты лучше других? Лучшая разновидность алкоголика? А ты спрашивал, что о тебе думают остальные, что чувствует медсестра, ассистирующая врачу, от которого несет водкой, когда он делает операцию на изувеченном позвоночнике? Она радуется или боится? А может, тебе плевать на это, потому что ты никогда не задавался такими вопросами? Потому что ты думаешь, что ты лучшая разновидность алкоголика, а ЛУШПЯ РАЗНОВИДНОСТЬ АЛКОГОЛИКА ЭТО ЛУЧШАЯ РАЗНОВИДНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА, и тебе не нужно интересоваться, что чувствуют другие, когда ты пьешь? Знаешь, если хочешь, иди на именины директора больницы, наливай водки другим – пардон – коньяка, я забыл, что ты пьешь коньячок. Не говори, избави Боже, никому, что ты алкоголик, что они подумают? И варись в этом соусе, как в кипящем котле, пока не лопнешь и не вернешься сюда, уже с другим настроением!” Но так сказать ему он не мог. Пока он придерживается правил, может только поблагодарить за рассказ.
– Благодаря вам, парни, я уверен и знаю, что не напьюсь. Спасибо, – сказал Янек, врач-невролог из столичной больницы. Дрожащей рукой поднял стакан с холодным кофе. Сделал глоток. Он опустил взгляд, потому что в него всматривалась девушка, сидящая напротив. Ему казалось, что они знакомы. Холера, этого он боялся больше всего – встречи с пациентом, который его узнает, а потом все расскажет в больнице.
– Спасибо, Янек. – Матеуш осмотрел комнату. Увидел поднятую руку Богдана. Там, где всегда сидел Тимек. – Давай, Богдан, мы слушаем.

5

Откуда взялся это чертов туман? Была середина дня, минуту назад мы гуляли на ярком солнце. Мы шли с горы по дороге, которая, как нам казалось, должна вывести к нашему подворью. Угу, дорога. Это была тропинка, которая поначалу терялась в зарослях травы, а потом петляла между старых деревьев. Хорошая дорожка, но крутая. В наших спортивных ботинках мы несколько минут не могли приспособиться. Земля ускользала из-под ног, пальцы ударялись о носы ботинок. И это было постоянное торможение. Мы все время старались не бежать. Лучше всего получалось у Чаруся, легкий и ловкий, как молодой козленок.
Мы молчали, сосредоточено глядя под ноги. Несмотря на это, я наступил на толстый корень. Колено пошло в сторону, а стопа вывернулась под прямым углом. Горячая нога промчалась по ноге. Будто током шибануло.
– Курва! – Меня понесло, когда я, размахивая руками, пытался сохранить равновесие, прыгая на одной ноге на зыбкой почве.
Чарусь обернулся с глазами как монета в пять злотых.
– Тимек! – выдохнула Магда за моей спиной, пытаясь удержаться. Она схватила меня за рукав, потянула, и мы упали на землю. Я ударился локтем, в ТО место, дрожь поставила дыбом все волоски на голове. Я з трудом удержался от качения вниз, резко разбросив широко ноги. Магда упала на колени и схватилась за дерево. Она рассмеялась, упираясь лбом о кору.
– Очень смешно.
Я застонал, боль в локте, постепенно переходящая в паралич руки и плеча, не давала нормально дышать. Как тогда, когда ударят по яйцам, и надо встать, согнуться и черт еще что сделать. И так хочется блевать, и не можешь вдохнуть.
Мне было трудно подняться. Рука сгибалась, и, когда хотел на нее опереться, упал как раненая собака. А когда я сумел поднять голову, то увидел, как в гору, почти как в дискотеке, ползет туман.
Одинокие щупальца уже достигли ног Чаруся, ожидавшего, пока мы сможем подняться и продолжить путь. Он похлопал себя ладонью по животу. Сын был голоден и я тоже.
В рюкзаке лежали еще два бутерброда. Оставалось присесть где-то, отдохнуть и подкрепиться. Я схватил сучковатую палку, которая лежала неподалеку, оперся на нее и встал. Зашипел. Наверное, вывихнул ступню. Я не решался наступить на нее.
– Магда, – позвал я жену.- Помоги мне, найди какой-то камень. Сядем и съедим бутерброды.
Она поморщилась.
– Ты сам не справишься? Я тебе помогу.
Я кивком головы показал на сына.
– Чарусь голоден. Мне нужно минуту отдохнуть. – Я огляделся. Немного в сторону и ниже по склону я увидел огромный камень с плоской верхней частью в форме крыши. – Там.
Сын подошел к нам и еще раз помассировал свой живот. Сейчас я понял. Он хотел в туалет и жаловался на боль в животе. Ох уж, этот язык.
Я оперся на Магду. Чарусь шел впереди, и вел себя как проводник. Он шел осторожно, проверяя почву перед собой. Когда мы подходили к камню, туман уже сжимал наши ступни.
– Странный туман какой-то, нет? – спросила Магда, заглядывая под камень. – О, пещера!
– В горах погода меняется очень быстро. Ау! – ойкнул я, потому что ступня вновь ударилась о корень. – Присмотри за Чарусем, а я отдышусь. Только смотри под ноги.
Я прошел в проем пещеры еще несколько шагом и сел, а затем растянулся на земле. Вслушивался в собственное тело. Ступня пульсировала огнем. Наверное, опухла. Я закрыл глаза. Надо будет сделать компресс. А завтра я собирался ставить забор. И что делать? Тот цыган специально привезет людей. Тяжело, придется им самим справляться. И хорошо, если я плачу, то могу и потребовать.
– У него понос, – сказала Магда, выходя из тени. Кивком головы она указала на склон. – Видел?
Я поднял голову и оперся на локти. Молоко, видимость десять метров, и то с трудом. Придется переждать. Я достал бутерброды.
– Давайте поедим. Это значит – мама с папой, у тебя, сынок, будет голодовка.
Чарусь посмотрел на меня из-под рыжей копны волос. Он бы явно разочарован. И тогда мы услышали голоса. Сначала мы испугались, подумав, что полиция нас схватит.
Какой-то тайный агент должен был наблюдать за горой, потому что преступник всегда возвращается на место преступления. А мы тут шастаем, будто ничего не случилось. Они выследили нас, а сейчас задержат и допросят. Я не чувствовал себя виноватым, но стало не по себе. Я приложил палец к губам и рукой показал Магде, что надо отойти в глубь пещеры. Не знаю, почему. Она постучала пальцем по лбу, но послушалась.
Я осторожно встал и стиснув зубы, прижавшись к стене, выглянул из-за камня. Никого видно не было, они спускались с горы. Выследили нас, падлы.
Мы могли бы сейчас выскочить и понестись вниз. Но как с такой ногой? И с поносом Чаруся? Не справимся. Я закрыл глаза. Воображение подсунуло мне образ – высокий стакан с пенящимся золотистым напитком, а под толстым белым кожухом, спрятанная, как я сейчас, готовая взорвать волну облегчения в моем мозгу, рюмка чистой водки. Такой набор действовал на меня как торпеда. Сильно и резко.
Я прикипел ладонями к холодной замшелой скале. Я повернулся и уткнулся лбом в камень. Спокойно. Нам ничего не угрожает. Даже если нас допросят, то все равно ВСЕ В ПОРЯДКЕ. Самое худшее – пошли не в то место, не в то время. Да, кстати, мы же не видели никаких лент. Может кто-то их сорвал? Интересно, кто?
Я стал дышать спокойнее. Но не шумно, на всякий случай. Я почувствовал, как Магда трогает меня за руку. Она легонько потрясла руку, сморщила брови, спрашивая без слов: “Что происходит?”
“Ничего, ничего”, – кивнул я.
Они стали чуть в стороне. Один тяжело дышал, будто бы очень устал. Понятно, наверное, толстяк, а спуск более тяжел, чем подъем. Так ему и надо, мог бы сидеть дома. Сегодня воскресенье.
– Интересно, где он? – услышал я голос, который показался знакомым. Но это не полицейский из Беска. – Придет ли вообще? – Я знал этот голос! Ну давай, еще предложение.
– Ух… ну меня и погоняли. Ух… не справлюсь.
Сейчас, это тот астматик, что был у парикмахера, Габрин, или как его там? А первый голос, это тот большой, сухой, с пластырем на щеке. Боже, ну я и дурак! Я отклеился от стены, чтобы со смехом их приветствовать и рассказать о своих страхах.
– Добро, Радули, мы с Шаулем наносим камней, но головы ты им отрежешь, согласен? Вит был мне как брат, не смогу смотреть ему в глаза, даже закрытые.
Это цирбльник, Василюк. О чем это он? Я замер, прижал руку Магде, приказывая остаться в укрытии. Услышал приближающиеся шаги с противоположной стороны. Мы отступили в темноту.
– Что ты говоришь? Как брат, утверждаешь, Василюк? А слышал такое: “Брат после брата на одном станочке”? – Перед нашим убежищем промелькнула фигура в лохмотьях. Ее голос напоминал шум ветра, движение бляхи по рассыпанному гравию, отзвук сыпящегося в колодец песка. Тихий и прекрасно различимый.
– Василюк, ревешь за Ясенкой как ребенок, а кто к Аурелии захаживал, когда Вит выдавал себя за внука?
О чем это он шептал, шумел или как это правильно назвать?
– Что ты снова? Не смог…- отозвался Грабень.
– ХАААА…- раздался низкий звук. В пещеру влетели несколько листьев, которые занесло порывом ветра. Что-то грохнулось об землю.
– Отсечешь им головы, Василюк. Точно и лично. Ты взял, я надеюсь, инструменты? – После минутной паузы голос добавил: – Это хорошо. Беритесь за работу. Помогите ему встать. Минуточку, а где Кружган?
Кружган! Лицо пьяного быдляка и жуткая боль в горле, будто бы глотал толченое стекло. Я резко схватился за шею. Прошло. Сердце билось как бешенное. Что нам делать? Магда дернула меня за руку, движением головы спрашивая, чего я жду. По крайней мере, именно так я это понял.
Я приложил палец к губам и погрозил кулаком. Нам нужно переждать.
– Ладно, начинайте копать.
Шаги немного удалились. Я осторожно выглянул из пещеры, стараясь оставаться в тени. Они не должны бы меня увидеть, тем более, что туман стал густым. Метрах в 15 ниже по склону стояли три знакомых мне старика – Грабень, опершийся о дерево, тяжело дышащий, пузатый Габрин и сгорбленный Василюк. Рядом с ними лежали мешки и лопаты.
Чарусь дернул меня за рукав. Он снова хотел в туалет. Я наклонился и прошептал:
– Слушай, сынок, постарайся вести себя очень тихо. Я пойду с тобой. Он резко покачал головой. Стеснялся меня. – Ладно, мама пойдет. Только велите себя тихо, как мышки. Чтобы люди, там, внизу, нас не увидели.
Его глаза стали большими, и он выглянул из-за меня. Но, наверное, его прихватило, потому что мальчик быстро пошел к Магде. Стараясь двигаться как можно тише, я подошел к ней и сказал на ухо:
– Я не представляю, о чем речь. Надо выждать.
– Ты с ума сошел? – прошипела она. – Идем как ни в чем не бывало. Что уже, и посрать в лесу нельзя?
В этот момент Чарусь потянул ее за собой, они исчезли в темноте. Я вернулся к подглядыванию. Что это было? Может, они планировали нас убить? На всякий случай я наклонился и взял увесистый камень. Неплохо.
Грабень взял заступ. Поплевал на ладони, затем еще раз и еще. Видимо, этого было не достаточно, потому что Габрин наклонился и тоже поплевал на его ладони.
– Ух… сыпешься, старик, как прах, сыпешься… Ух…
– Спасибо.
– Ух… не за что. Со всей радостью. Ух… – засмеялся Радули.
Грабень потер ладони и вбил заступ перед плоским, стоящим вертикально камнем. Почва была мягкой и влажной. Он осторожно отбрасывал землю в сторону. Поочередно, лопата за лопатой. В это время Василюк сел на пень, спиной к нам, и начал доставать из мешка всякие предметы. Я не видел, что именно.
“Холера, – подумал я, – глупость какая-то”. Надо выйти, как ни в чем не бывало, поздороваться, и всей семьей отправиться домой. Но что-то мне подсказывало, что этого делать не стоит. Магда дернула меня за рукав.
– У меня нет бумаги, – прошептала она. Я дал ей гигиенические салфетки. – Ты не преувеличиваешь? Мы ведем себя как идиоты.
Я пожал плечами.
– Сейчас не выйдем, – ответил я как можно тише. – Как Чарусь?
– Иди и понюхай! –прошептала она. Она разозлилась. Я не удивился, мы в ляпались во что-то непонятное, а я такие дела улаживать не умею.
“Ну я и типчик”, – подумал горько.
Грабень насыпал уже большую кучу земли. Он явно потом собирался все закопать обратно. Он передвинулся на шаг и продолжил копать. Как для старика, у него было много сил и он неплохо двигался.
Василюк двигал рукой туда-сюда, будто бы натачивал нож. Но зачем? Будит бриться здесь, на горе?
– Радули, берегись. – Услышал я рядом с нашим тайником хрипящий голос. Я отпрянул в панике, потому что, присматривая за стариками, почти вышел из пещеры. Перед входом громыхнул большой камень и покатился вниз по склону. Он ударился о дерево, прямо перед Грабенем. Старик придержал камень ногой, а затем подхватил его руками.
Разве не его принес тот тип в лохмотьях? А ведь камень весил килограммов 50. Я прижался к стене спиной. Не знаю, что было лучше слышно – стук моего сердца или дыхание старика, стоявшего неподалеку. Я боялся пошевелить даже пальцем, хотя ноги были готовы к стремительному побегу.
“Какой побег, возьми себя в руки, парень”, – подумал я.
Может, люди грибы собирают? Или сдохла собака и они пришли ее закопать? Скорее всего, речь идет о собаке. Копают для нее могилу, положат в мешок и все похороны.
Сбоку пернул Чарусь. Глупый щенок! Где эта Магда? Я оглянулся. Они стояли с вопросительными взглядами, всматриваясь в отца семейства. Что я должен был им сказать? Что пот течет ручьем по спине и что я не в состоянии разобрать свои мысли, так кровь бухает в ушах от страха?
Бешенное дыхание с той стороны скалы стихло. Старик отошел.
– Может, потихоньку выйдем? Они не заметят! – прошептала Магда. – И пойдем в гору?
Боже! Нет! Чарусь снова испортил воздух. Я дернул его за рукав, гневно насупив брови. Он сжался. Магда вырвала у меня руку сына и снова постукала пальцем по лбу. Она пошла к выходу. Я ее схватил и потянул, едва не свалив на землю. И вовремя. Перед пещерой спиной к нам остановился очередной старик.
– Уже лез к вам, но тут Габринова меня поймала и спросила, не поворожу ли я ей, – сказал он и стал спускаться к остальным трем. – Не знаю, что ты ей, Раду, сделал, но она уже четвертый раз меня спрашивает, скоро ли ее кто-то захочет.
Габрин посмотрел вверх и ответил:
– Ух… А ты, Кружган, не упустишь случая… Ух… сколько с нее взял?
– Ну, постоянная клиентка, два десятка и мендель (старинная мера – 15 штук чего-то, примечание переводчика) яиц, потому что когда последний раз заговаривал от ласок, что-то пошло не так.. Не только теперь ласки идут ко мне, как на Ноев ковчег, так и куры им яйца прямо в пасти отдают. Нужно будет подумать.
Кружган оперся на дерево над ямой, в которой стоял Грабень, который продолжал копать.
– Ну, как там, вижу, что Владек уже готов. Топор у вас есть? Колья?
Габрин кивком головы указал на мешок. Кружган схватил его и вытряхнул. Из мешка вывалились огромный топор, палки и моток шнура. Значит, не похороны собаки. Тогда, что это, черт его дери? Магда отступила, тоже испугавшись. Она обняла Чаруся. Мы стояли в тени и смотрели этот горестный спектакль.
Кружган открыл сумку и достал сверток из газеты. Когда его развернул, то поморщил нос. Через минуту страшная вонь добралась и до нас. Я посмотрел на сына, но в этот раз он был не виноват. Кружган запустил руку в газету, после чего стал натирать острие топора и заостренные палки пальцами, смоченными в какую-то мазь. Он что-то бормотал под нос, как пьяница, сам с собой. Тоже сделал с веревкой – рукой, измазанной этим говном, натер ее, а затем повесил себе на плечи. Потом он подошел поочередно ко всем старикам, и пальцем намазал им лбы, щеки и одежду. Мерзость!
Скорее всего, мы стали свидетелями какой-то странной местной традиции или обряда. Ну, может, все и не так плохо.
В этот момент я аж подпрыгнул. Перед нами с грохотом упал очередной булыжник, еще больший, чем предыдущий. Покатился вниз. Он ударился о камень, который держал Грабень. Старик ойкнул и отступил на два шага назад.
– Ты тут, Кружган! – В этот раз слова неслись сверху. Тип в лохмотьях должен стоять над нами. Именно так. Через секунду как птица он спрыгнул на землю.Я положил руку на рот Чаруся. Это было не нужно. Магда оказалась быстрее. Стоящий в нескольких метрах старик показался мне древним средневековым нищим. Или ожившей мумией.
– Я должен был, пряник…- начал Кружган.
– Ничего ты не должен, – прохрипел старик. – Ты опоздал в последний раз.
– Когда…
– Заткнись и бери лопату, поможешь Грабеню. И не трепаться. Вы же не хотите, чтобы нас услышали?
Тип в лохмотьях медленно повернулся в нашу сторону. Мне стало плохо. Я сжал руку Магды, опасаясь, что она начнет кричать или бросится наутек. Между грязных тряпок, там где должны были быть глаза, была только пустота. И этот звук, звук принюхивающейся собаки. Я замер.

6

Боже, дай мне силу духа, чтобы смириться с тем, чего я не в состоянии изменить, отваги, чтобы изменить то, что могу, и мудрости, чтобы отличить одно от другого. До свидания в трезвости.
Они встряхнули руками и закончили встречу. Богдан дал знак Матеушу. Хотел поговорить.
– Сейчас. Мне надо позвонить.
Матеуш чувствовал, что телефон жжет его плоть. Мысль, что он отклонил вызов, все время возвращалась. Было какое-то предчувствие. Он не верил в подобное, но для собственного спокойствия лучше перезвонить Тимеку. Он открыл список номеров, четыре раза нажал семерку. “S”. Смута.
– Матеуш, буквально три предложения, лечу на работу…- Богдан дернул его за рукав. Матеуш посмотрел на телефон. И на коллегу.

7

Он не мог нас видеть – мы стояли в темноте. Разве что в темноте капюшона, в холодной пустоте лохмотьев скрывался нечеловеческий взгляд. Я опустил взгляд, не мог смотреть на него.
Боже, пусть он отвернется, и мы сбежим, или позвоним в полицию. И тут я похолодел.
Матеуш! Сейчас перезвонит! Отвернись, чудище! Мне нужно выключить телефон. А Магде? Если мамочка что-то припомнит?
К счастью, дед смилостивился, развернулся и пошел к остальным.
– Магда, выключи сотовый! Или нет, сделай звук тише! – прошептал я, понимая, что, если жена не сменила установки своего телефона, во время выключения прозвучит дурацкая мелодия.
– Я не знаю как! – Магда дрожащей рукой держала сотовый, бессмысленно открывая и закрывая заслонку “жабки”. – Боже, как?
Ну, вот! Эти бабы! Трепаться о всякой фигне, не думая о деньгах, они могут часами!
– Сейчас! – прошипел я.
Я достал из кармана свой телефон. От нервов не мог попасть на нужные клавиши. А если вибрация или какой-то пип-плам раздастся в последнюю секунду? Черт его подери! Изменил ли я у себя установки и отключил звуки загрузки и всякое такое. Раньше я всегда это делал. Я нажал красную кнопку. Давай, скорее!

8

– Ладно. До свидания, спасибо, – сказал Богдан и вышел. Матеуш вздохнул и поднес телефон к уху. Он нажал зеленую кнопку, соединение, приложил трубку к уху. Мужчина осмотрел зал. Ну, да, снова нужно вымыть несколько чашек, вынести несколько стульев.
“Воздержание летает на реактивном самолете, – подумал он, – но трезвость ездит на велосипеде”.
Он любил изобретать афоризмы. Этот ему даже понравился. Матеуш улыбнулся и принялся ждать.

9

Экран погас. А сейчас Магда. К черту!

10

Матеуш отключился и помрачнел.
“Абонент находится вне зоны доступа, пожалуйста, перезвоните позже”.
Ему не хотелось общаться с автоматом.
– Боже, дай мне хорошее настроение…- вздохнул он. Он еще раз открыл телефонную книжку. Четырежды семерка. Смута. Магда. Есть. Он набрал номер.

11

Прежде, чем я успел вырвать телефон у Магды, вмешался Чарусь. Он снял крышку и достал блок питания. Вот та просто.

12

Матеуш спрятал телефон в карман и занялся уборкой. Работа для других всегда давала ему удовлетворение и успокоение. Не в этот раз. Его не отпускало ощущение, что он должен дозвониться до Смут. А он не любил быть обязанным. И не в смысле хождения на работу или исполнения обязанностей куратора. Он не любил принуждения, внутреннего требования сделать что-то здесь и сейчас. И без чего можно было обойтись. Такое принуждение было и причиной, и следствием пороков. Но в этот раз он намеревался поддаться желанию. Даже, если это было ошибкой. Тимек много для него
значил. Очень много.

13

Я опустился на одно колено и осторожно приблизился к выходу. То, что делали сейчас старики, парализовало нас. Туман несколько смазал картину, но иллюзий у меня больше не было, мы поступили правильно, укрывшись в тени. Сначала они молча выкопали яму. Почву высыпали рядом. Потом Грабень и Кружган что-то делали в яме, после чего достали кусок загрязненного ящика. Я не хотел верить, что это часть гроба. Я посмотрел на жену. Она стояла позади меня, прижимая к себе Чаруся. Сын смотрел на сцену, которая разыгрывалась внизу у старых буков, с явным интересом. Я одеревенел, в руках он держал фотоаппарат! Нас же услышат! Я зашипел на него. Он посмотрел на меня – я погрозил пальцем. Он покрутил глазами, очень удивленный. Не казалось, что ему было не по себе. Может, он не отдавал себе отчета в том, что происходит. Я жестом приказал Магде отвернуть его.

Вот, черт! Ты был прав! – вздохнул Кружган, почесав голову. – Целая, только посмотри, сейчас встанет и пойдет танцевать.
Старик в лохмотьях приблизился к краю ямы.
– Чтобы танцевать! Ты слышал, что случилось с Казиком и тем вторым. Кусок парня, а его голова лопнула как орех. А Казика так и не нашли, – прорычал он.
– Медведица, – охнул Грабень, доставая из дыры в земле очередную часть истлевшего дерева. Он стукнул по спине Кружгана, который присматривался с интересом. – Бери за одну руку.
– Полгода, как они здесь лежат, – вздохнул Василюк, заглядывая с Габрином в яму. Грабень и Кружган с трудом, сопя и бормоча что-то, подняли за руки бездыханное тело. Я почувствовал, как ледяные мурашки пробежали по всему телу, от ступней до затылка. Волосы на руках подняли рукава моей рубашки. Во рту пересохло.
Я хотел спросить Магду, что будем делать, но она закрыла глаза и тихо плакала. Только бы она выдержала. Чарусь подглядывал из-за нее, закрывая лицо ладонью с раздвинутыми пальцами. Я тоже так делал в детстве, смотря фильмы ужасов. Мне казалось, что через расставленные пальцы никакое зло до меня не доберется.
Это был мужчина, одетый в темный костюм с жилеткой, светлую рубашку и галстук. Будто специально в гроб. Он был наполовину в яме, лысая голова с редкими пучками длинных волос свешивалась назад.
– Хватайте, – сказал Грабень, подавая Габрину и Василюку плечи трупа.
– Ух… не справлюсь, ух…
Бродяга в лохмотьях толкнул Габрина в спину.
– Берись, Радули, и не трынди! – Раздалось из тряпок. Они согнулись и взялись за пиджак. Они застыли, будто сосчитав про себя до трех, затем рванули вверх. Снизу, обхватив ноги, останки выталкивал Грабень. Труп, как большая марионетка в руках кукольника, вынырнул из ямы. Но, когда коснулся земли ногами, с которых упали туфли, не устоял. Тело завалилось на бок, потянув на себя Василюка, который до конца пытался его удержать, как бы боясь причинить ему боль. Старик захохотал.
Так мне показалось, хотя звук напоминал предсмертные хрипы астматика.
Магда ойкнула.
“Только не это”, – подумал я. – Выдержи, ради всего святого!”
Я хотел взять ее за руку, но она вырвалась, все время закрывая глаза и стараясь прикрыть собой Чаруся. Он успевал быстро выглянуть из-за мамы.
Потом старики достали второе тело. Невысокая женщины в юбке и свитере. Она была намного легче, ее вытолкнули из ямы. Она упала поперек тела мужчины. Раздался сухой треск, будто бы сломалась ветка. Старики посмотрели друг на друга.
– Ребро, – пробормотал кто-то из них.- Сухая.
– Даже не воняют, – добавил другой.
До меня с трудом доходило, что Василюк сказал несколько минут назад. Об отрезании голов и износе камней. Это были мои дед с бабкой. Сейчас я понял, почему плакала Магда. Я начал икать. Вот же сволочи! Старые трахнутые дедки! Нет! Я не могу так стоять, хоть бы они меня четвертовали и закопали вместо деда с бабкой. Подбегу, схвачу топор и как дам по ногам! Так, чтобы не могли за нами гнаться!
Но вместо этого я стоял и смотрел, что они делают. Они положили трупы рядом друг с другом. Кружган и Грабень вылезли из могилы. Василюк с бритвой в руке, вытирал рукавом нос и глаза, присел возле трупов, в начале деду, а затем и бабке перерезал горло. Это выглядело, будто возле позвоночника сделал глубокие надрезы на шее. Обрезал им шеи так, как ошкуривают кабель. Он всхлипывал все громче, чувствительный наш! Потом сидел еще минуту, всматриваясь в дело рук своих. Покрутил головой. Грабень хлопнул парикмахера по плечу. Тот встал. Боже, этот тип вчера стриг меня и брил! Мне захотелось блевать.
К делу приступил Грабень. Он взял топор. Он уже собирался его занести, когда Кружган придержал руку старика. Он приблизил острие ко рту. Плюнул на железо и что-то пробормотал. Грабень снова поднял топор. Когда тяжелое острие опустилось, раздался треск. Голова дедушки покатилась вниз и стукнулась о дерево. Старик с большим мастерством перевернул обезглавленное тело и стал над бабушкой. Магда ущипнула меня за руку. Я едва не обоссался. Она смотрела на меня свирепым взглядом, глаза были полны слез. Она толкнула меня пальцем. Она энергично махнула головой. Чтобы что? Я должен был выйти на них с вывихнутой ногой и голыми руками? Они же безумцы!
– Шевели жопой! – прошипела она.
– Заткнись! – буркнул я.
Я почувствовал боль в ноге. Это Чарусь! Сопливый защитник матери! Ну я дам ему прикурить, пусть только этот кошмар закончится! Я сомкнул веки и взял себя в руки.
– Завтра заявим в полицию. Это все не имеет смысла. Это безумцы, – прошептал я.
Магда опустила голову, а затем медленно, осторожно сползла на мокрую землю.
Я услышал второй треск. И посмотрел в сторону стариков. Габрин держал Василюка, будто бы тот хотел вырваться. В этот раз это была голова бабушки. Сломанная шея отбросила в воздух череп с остатками волос. Как мяч, который плохо пнули, голова взлетала в воздух, ударилась о бук и с тупым стуком упала на траву. Старик, стоявший ближе всего, ногой, которую не было видно сквозь лохмотья, пнул ее в сторону тела. Василюк зарыдал, прижав голову к плечу Габрина.
– Ну что, Владек? Ясенка или Аурелия? – прохрипел старик. Не ожидая ответа, добавил: – Ладно, сейчас руки и ноги.
Грабень взял топор, и обухом стал бить по конечностям трупов. Я опустил взгляд, не мог смотреть на все это. Заткнул руками уши, но и так звуки ударов вызывали во мне омерзение.
– Хватит. Хватит, я сказал! – произнес тип в лохмотьях. Грабень посмотрел на него и отошел в сторону. Кружган опустился на колено возле трупов. В одной руке он держал деревянный молоток, во второй – два кола.
Что за чертова дыра! Они убивали какого-то упыря или вампира! Как в фильме о Дракула! Ну что за тупость!
Кружган приложил кол к груди бабушки. Что-то пробормотал, а затем вбил несколькими ударами в область сердца. Потом повернулся ко второму телу. Вбил еще один кол. Никакой крови, вскриков, толькое тупые отголоски лопнувшей кожи и ударов деревянного молотка.
– Габрин, – сказал он, – для тебя есть что-то особенное. Подай головы.
Радули похромал за одной головой, затем за другой. Поднял их, и нес под мышками, как арбузы. С прерывистым дыханием он подошел к Кружгану. Положил головы сбоку. Кружган сунул руку в карман пиджака и достал что-то, издали напоминающее большой гвоздь, сильно поржавевший. Держа его в пальцах, он улыбнулся Радули:
– Железный зуб из оружия. После этого даже веками не пошевелят. – Он сжал голову коленями и несколькими ударами вбил этот зуб. Потом взял вторую голову, наверное, бабушкину, держа за остатки седых волос. Она была тверже, ему пришлось повозиться, прежде чем зуб вошел в голову по самую рукоять. Треск лопнувшей кости ворвался в пещеру зловещим эхом.
– Готово, можно вязать, – сказал Кружган и встал.
Я не хотел смотреть, но и перестать не мог. Какая-то неведомая сила манила меня к этому зрелищу, упрямая сила, и я, вопреки себе, Магде и здоровому рассудку, пялился, ощущая немощь, отвращение и … возбуждение. Я никогда и никому в этом бы не признался, но я был готов проделать с ними то же самое. И в определенном смысле им завидовал.
Из задумчивости меня вырвала боль в руке. Я дернул рукой, и какое-то животное, напоминающее крысу, полетело прямо в стену. Пискнуло и убежало. Я поднес руку к глазам. Из основания укушенного большого пальца текла кровь. Только этого не хватало мне до полного счастья. Я вытер ладони о штаны и вернулся к наблюдению.
Грабень и Габрин схватили веревки и присели среди листьев, начав обматывать изувеченные тела. Ноги привязали к туловищу, а затем связали тела между собой.
Когда они вязали узел, старик сказал:
– Бандитский узел, а ты, Кружган, нашептывай.
Я почувствовал укол в висок.

Бандитский узел. Затянуть одним движением, только зашумит!

Магда ойкнула. Только не это. Осторожно передвинулся на коленях и, став за ее спиной, закрыл ей лицо рукой. Она дрожала. По моим пальцам текли слезы.
– Тихо, тихо, – прошептал я, будто удерживая ребенка, прищемившего палец, от плача в костеле.
Они столкнули связанные трупы в яму. Кружган все время бормотал что-то под нос, чертил рукой странные знаки и бросал в воздух какие-то зелья или опилки. Старик в лохмотьях подошел ближе и заглянул в могилу.
– Сейчас головы. Бросайте между ног. Потом камни, землю и по домам. – Он повернулся к склонившемуся на бок, как умирающая береза, парикмахеру:
– И что, Василюк, все ведь не так страшно?
Старый цирюльник не реагировал. Он кивал головой, время от времени шмыгая носом, и вытирая его рукавом поношенного пиджака.
С глухим стуком упали в могилу два больших камня, сброшенных стариками. Затем сбросили остатки гробов, и Грабень с Кружганом, уже переставшим бормотать, взялись за лопаты. В молчании они сбросили первые комья земли.
Я отпустил Марту. Она осунулась, и ушла в себя. Села на землю. Чарусь стоял, поддерживая мать за плечи. Странно, что он не заплакал. Он крут. Или они оба в шоке. За это время туман в значительной мере рассеялся, показались несколько дополнительных рядов деревьев. Старики закончили. Они упаковали лопаты и веревки. Грабень подошел к дереву и посцал, тихо насвистывая. Габрин что-то тихо объяснял Василюку, Кружган пальцем выводил на уплотненной лопатами земле какие-то знаки или буквы. Тип в лохмотьях уже ушел. Я не заметил, когда он испарился. Вскоре и остальные, собрав вещи, побрели вниз.
Мне показались, что они унесли в мешке мои страх и омерзение. Туман потек за ними в долину. Только местами, как паутина, зацепившаяся за ветви кустов, оставался висеть и напоминать о том, что здесь происходило. Из-за туч вышло веселое августовское солнышко. Наступила тишина.
Запела птица, в отдалении застучал дятел. Ветер зашуршал листьями. Мы с Магдой все еще сидели на земле. Я понял, что у меня мокрый зад. У нее, наверное, тоже – надо возвращаться. Я посмотрел, где же Чарусь. Он стоял над могилой и смотрел на почву.
– Мы уже можем идти? – прошептала Магда охрипшим голосом.
У нее с носа свисали длинные вязкие сопли. Глаза Магды были закрыты, только тушь была размазана по всему лицу. Я встал, неожиданно вспомнив о вывихнутой ноге. Достал из кармана платок и поднес его к носу жены. Она не реагировала, я мягко прижал платок и вытер сопли.
– Мы уже можем идти? – повторила жена. Она выглядела жалко.
– Да, любимая, у же можем.
Она тяжело вздохнула и поднялась. Сморкнулась, как старик, закрыв поочередно большим пальцем каждую ноздрю, затем вытерла рукавом нос, поправила волосы, и пошла к спуску. Когда она стала на солнце между деревьями, приложив ладонь ко лбу, чтобы свет не резал глаза, я обратил внимание, что ее одежда мокрая от попы до колен. И это была не влага почвы. Я сгибал разгибал одеревеневшие пальцы. На землю упал камень, который я зажал в кулаке. Я пошел к Чарусю. Он сидел на корточках сбоку от свежезакопанной могилы.
– Пойдем, – сказал я ему.
Он поднял голову и посмотрел на меня. Пальцем он указывал на могилу. Когда сын встал, я увидел, что коряво выписанные пальцами Кружгана буквы складывались в слово “Встречайте”. Это было уже слишком! Я схватил Чаруся за руку, а ботинком затоптал надпись.
– Вот черт, – выругался я, потому что отозвалась вывихнутая ступня. Было нехорошо. Я мечтал оказаться дома, встать под душ, или принять горячую ванну, а потом лечь и спокойно все обдумать, что же с этим всем делать. А что-то сделать нужно. А сейчас необходимо было как можно скорее убраться из этого проклятого места.
Я осмотрелся, чтобы выяснить, никто ли к нам не приближается или не наблюдает за нами. И тогда услышал, как кто-то носом громко втягивает воздух, за скалой, под которой находится “наша” пещера.
“Ну, хватит”, – подумал я.
– Магда? Чарусь? – неуверенно закричал я.
Снова вздох. Я поднял с земли ветку и осторожно, подпрыгивая на одной ноге, приблизился к скале. Обошел ее и застыл.
Магда и Чарусь стояли и уткнув лица в лохмотья, вдыхали. Будто вдыхали свежий воздух. Остальная одежда деда также валялась тут.

Advertisements

Tagged: ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: