Адам Насильски “Дом тайн” Глава 3

Глава 3 “Человек в желтых гетрах”

Две комнаты, предназначенные для инспектора Жбика и для Стефана, находились в левом павильоне. Вилла “Гонг” представляла собой подковообразное строение с несколько угловатой дугой. С высоты птичьего полета она напоминала букву U, у которой были ампутированы руки, так, что остались немного вогнутая дуга и два боковых павильона. В правом крыле размещались комнаты мальчиков и спальня профессора, сыгравшая такую жуткую роль в трагедии, произошедшей в этом здании.
Вершину подковы-дуги занимали столовая, залы для приемов, библиотека и кабинет хозяина. Вилла была двухэтажной, верхний этаж оставался нежилым, кроме двух комнат, занятых парой молодоженов, гостей хозяйки.
Все здание, миниатюрный дворец, оснащено по последнему слову, за одним исключением: здесь не было электрического освещения. Это не свидетельствовало о бедности профессора, а являлось всего лишь показателем больших технических трудностей, нагромождения юридических и социальных препятствий, связанных с запуском электростанции. Ее уже подготовили и все оборудование смонтировали. В каждой комнате установили контакты и даже люстры с новыми лампами. Не хватало только одного: электричества.
Кое-какие архитектурные особенности указывали, что дворец был построен давно, в эпоху короля Августа Понятовского (польский король и великий герцог литовский в 1764-95 – примечание переводчика) или немного позднее. Каждый из хозяев что-то менял, потакая своим прихотям, так что строение представляло собой конгломерат разных стилей и эпох; классический французский гобелен в бесценной раме мирно уживался с изображением горца Стрыеньской (Зофия Стрыеньска – польская художница, иллюстратор, яркий представитель арт-деко. Вместе с Тамарой Лемпиньской, самая известная художница межвоенной Польши – примечание переводчика) или карикатурой- гротеском Хиз-Робинсона (Уильям Хиз-Робинсон – английский иллюстратор и карикатурист – примечание переводчика).
Когда Стефан и Стася исчезли за дверями, инспектор еще не отправился в столовую. Он знал, что обычно приглашают на несколько минут раньше, а за эти несколько минут он мог осмотреться и обдумать ситуацию.
Инспектор достал блокнот в сафьяновой обложке и открыл ручку с вечным пером. Он решил сделать заметки о том, что уже наблюдал по приезде, для дальнейших размышлений. Атмосфера в этот полдень была невеселой. Мрачно и страшно – предсказывала, предостерегала о драме, вскоре разыгравшейся здесь.
Гениальная интуиция великого детектива и его сверхъестественная наблюдательность позволили ему сразу, через два часа пребывания в доме увидеть много жутких предвестников надвигающейся трагедии.
“На вилле, – стенографировал он, – находится человек, покушающийся на жизнь обитателей или, самое малое, на жизнь профессора Бреды. Профессор должен знать, кто этот потенциальный убийца, ибо они уже сталкивались, на что указывает огнестрельная рана в районе локтя. Вероятно, убийца руководствуется не материальными соображениями – у профессора высокие доходы, но нет капитала – и это приводит нас ко второй гипотезе: преступник ненормален или он мстит за какие-то обиды. Потенциальный убийца, скорее всего, родственник профессора. Поэтому хозяин
его покрывает. Несмотря на свою убежденность, профессор хочет ошибиться, для этого и пригласил детектива. У дела сложная психологическая подоплека.
Вещественные доказательства:
1) Огнестрельная рана на локте профессора.
2) Кухонный нож и прибитый к сосне листок. На листке число “813” (внимание: младший сын профессора Лешек Бреда взял в библиотеке роман Мориса Леблана “813”. Вопрос: почему профессор порвал листок).
3) Предостережение детективу, найденное Стефаном под ремнями сумки в автомобиле, на котором мы сюда приехали.
Затем Бернард Жбик дописал последние замечания:
Пункты два и три указывают на детскость, присутствующую в поступках преступника. Профессиональные преступники не являются сторонниками книжных эффектов. Из этого следует вывод, что человек, задумавший преступление, личность патологическая с изувеченной психикой, однако хорошо умеющая маскироваться за видимым умом и образованностью или воспитанием.
На этом инспектор закончил записки. Он не упоминал о криках и о человеке, подслушивающем под дверями, поскольку хотел бы верить, что это была иллюзия или мелочь, не относящаяся к делу.
Некоторые факты были не так просты в обосновании. Затем инспектор дописал:
Возможно, преступник носит желтые гетры.
Он закрыл блокнот, положил его в карман пиджака и направился в коридор, ведущий к столовой. Вдруг он вернулся, вынул пистолет из кармана пальто. Здесь надо быть готовым к самому худшему. Инспектор проверил магазин и положил оружие в карман. Он знал, что при необходимости пистолет окажется в его руках моментально. У него была хорошая практика.
Он шел по коридору, напоминавшему монастырскую трапезную. Узкие глубокие окна , похожие на бойницы средневековых крепостей и “слепые” лампы в люстре в стиле модерн создавали странный контраст. На одной из стен висели старая гравюра и два пейзажа, очень неудачно размещенные с оптической точки зрения.
Инспектор невольно осматривался, надеясь найти то, что неожиданно наведет его на след таинственного преступника, бывшего одним из домочадцев. Он не нашел ничего.
По натуре инспектор был целеустремленным мыслителем и психологом и не хотел никого подозревать, пока не познакомиться со всеми обитателями виллы.
Он молча шел по длинному пустому коридору, один из отрезков которого был погружен во тьму, несмотря на дневное время. Инспектор в темноте нащупал ручку двери и нажал ее. Он оказался в прихожей, ведущей в столовую. Справа раздавались голоса. Инспектор узнал жену профессора и Лешека. Он невольно прислушался, никакие данные в этом деле не были излишни.
Потенциальным преступником был домочадец, мужчина, женщина или даже ребенок, хотя последнее и сомнительно. Теоретически и эту возможность нельзя было сбрасывать со счетов.
Поскольку на полу в прихожей лежал закопаньский коврик, инспектор смог бесшумно подойти к правым дверям и услышать, о чем говорит мать со своим очень умным сыном.
Бернард Жбик приложил ухо к замочной скважине.
Двери, находившиеся прямо, были дубовыми и массивными, и не пропускали звуков из столовой. Если бы их открыли и застали гостя, подслушивающего под дверями разговор хозяйки дома, ситуация была бы неловкой, но Бернард был уверен – он даже не покраснеет. Этика и привычки детектива иногда должны превалировать над шаблонными критериями, принятыми в обществе. В борьбе с преступлениями и преступниками не все удается сделать в белых перчатках. Поэтому инспектор подслушивал без единого укора совести.
– …а ты не хочешь меня понять. Не хочу больше быть с гувернанткой. Я умнее и образованнее, чем она, а вы все еще считаете меня ребенком – потому что я так молод. Это моя вина, что я быстро развился физически и умственно. А она так глупа со своим искусственным уважением, фальшивой заботой и постоянной напыщенностью. Иногда, когда она разглагольствует, мне хочется ее задушить.
– Что ты такое говоришь, Лешек. Панна Мария – твоя воспитательница, и она хочет тебе только добра. Это я приказала ей забрать детективы. Они исказят твой разум. Почему ты не хочешь читать книги, рекомендуемые панной Марией? У нее ведь больше опыта.
– Должно быть, но нет. Она обычная посредственная женщина, получающая деньги за то, что изображает мою воспитательницу. С меня хватит, мама. Это сказки, они просто смешны, а книги, которые я выбираю сам, в том числе и детективы, мне очень нравятся. Забываю обо всем на свете, когда читаю Конан Дойля или Мая.
– Я не буду вновь тебе этого разъяснять. Я запрещаю, и баста. Пойми! Панна Мария точно знает, что ты должен читать.
– Потому что ты ей за это платишь? Она ничего не знает. А ты, мама, не намного умнее нее, несмотря на то, что ты жена профессора университета. И наверняка ты менее образована. Папа тебе часто напоминает, что ты кукла, и он жалеет, что женился на тебе. Его искусило твое приданое и перспектива более легкой жизни.
– Лешек! – в крике звучала истерия.
Детектив подслушивал, затаив дыхание. Дальше он услышал шаги…
– Если ты меня ударишь, то я дам сдачи. Я не сказал ничего такого, за что меня бы стоило наказать. Бьют только хамы! За правду не бьют… А!
– Ах! Ты…
Детектив услышал два окрика. Лешек выполнил обещание. Мальчишка дал матери сдачи.
В этот момент кто-то толкнул двери столовой. В проеме стоял профессор. Инспектор не успел отскочить от дверей, возле которых подслушивал. Он не был уверен, заметил это профессор или нет. Сейчас это не имело значения.
Петр Бреда подошел к боковым дверям и исчез за ними. На детектива он даже не взглянул. Вскоре он вышел, держа Лешека за руку. Мальчишка покраснел, его волосы были всклочены, он тяжело дышал. За профессором шла жена, будто бы поправляя прическу, на самом деле она прикрывала рукой красное ухо. Казалось, и она не замечает детектива. Муж, жена и сын вели себя, как ни в чем не бывало, будто ничего и не произошло минуту назад. Они сели за стол в молчании.
Профессор, отлично владеющий собой, спокойно представил Жбика троим присутствующим, с которыми инспектор ранее не встречался.
– Мой старший сын Тадек. Пан инспектор Бернард Жбик.
Названный был молодым человеком лет 20 с интеллигентным лицом здорового цвета. Инспектор подал парню руку и только потом отметил, что правая рука Тадека усохла и не действовала. Бернард моментально сориентировался и пожал левую руку парня – она вспотела. Это было неприятно. Дольше он не мог наблюдать за пранем, поскольку профессор произнес:
– Кузина моей жены, пани Диллон. Ее муж, пан адвокат Диллон из Чикаго.
“Кузина, кузен, тоже родственники”, – мелькнула у детектива мысль, пока он целовал руку пани Диллон и пожимал ладонь ее мужа.
Миссис Диллон бросила на него заинтересованный взгляд глаз с поволокой.
Очевидно, несмотря на то что атмосфера была неприятной и напряженной, профессор и его жена не старались прояснить ситуацию.
Пани Ванда села так, чтобы покрасневшее ухо укрывалось в тени. Она сидела на углу стола, справа от нее размещались супруги Диллон.
Профессор и Лешек занимали места во главе стола, Бернард Жбик сидели сбоку, напротив хозяйки и супругов из Америки.
Лешек взял из стаканчика зубочистку, ковырнул зуб и положил ее на скатерть. Некоторое время парень смотрел на нее, как загипнотизированный. Затем его глаза ожили, но Лешек по-прежнему молчал.
Если бы кто-то подслушивал под дверями, то он мог бы поклясться, что в этой широкой столовой нет ни души. Такое глухое молчание царило за столом.
Мрачность обстановки подчеркивали два больших подсвечника в виде пауков. Служанка, в которой инспектор узнал Казю, сестру Стаси, зажгла свечи.
Схожесть сестер было поразительным, только сейчас инспектор понял значение слов Стаси: “Казя – это моя сестра”.
Стул рядом со Жбиком пустовал. Он догадался, что это место гувернантки, панны Марии, о которой Лешек так уничижительно отозвался.
Темнота быстро сгущалась, а черное хмурое небо не способствовало улучшению настроения. Огоньки толстых восковых свеч качались и коптили, отбрасывая движущиеся тени на стены комнаты. Но стол они освещали хорошо.
Ярко-желтые (не от старости) шторы легко раскачивались, очевидно, из-за неплотно закрытого окна. Но, под влиянием царившего настроения, инспектор мог представить, что кто-то скрывается за этими желтыми шторами. Может убийца?
“Брр..- подумал он, – каким благодеянием является электрическая лампочка”.
Только сила воли удерживала детектива, страстно желавшего заглянуть за шторы. Его туда тянуло, очень хотелось проверить свое странное подозрение.
Пришла панна Стася. Вместе с Казей они прислуживали у стола. Они были в мягким тапочках и передвигались тихо, как призраки. Может и им передалось всеобщее настроение.
Петр Бреда ел молча, лишь время от времени гладил по голове Лешека. Были это движения нежности, или может…жалости?
Братья были подозрительно не похожи. Насколько Лешек, несмотря на свои умные глаза, выглядел ребенком, настолько же Тадек глядел перед собой важно и задумчиво, при этом добродушно и мягко.
Инспектор бы много дал, чтобы узнать, как он стал калекой, историю усыхания его правой руки – ему невольно вспомнился тезис из “Криминальной психопатологии” Бирнбаума о преступных наклонностях неизлечимых калек (Карл Бирнбаум (1878 – 1950) – немецкий и американский психолог и невролог. Еврей. Автор работ по криминальной психологии – примечание переводчика).
Адвокат Диллон, скорее всего, сибарит. Он все внимание посвятил еде. Время от времени адвокат улыбался хозяйке дома, а та отвечала кокетливым движением губ. Ее раздражение после стычки с Лешеком прошло.
Детектив пришел к выводу, что этот скандал был не первым, ведь даже к таким происшествиям можно привыкнуть. Бернард внимательно осмотрел присутствующих. Он отметил, что молодая гостья старалась сделать все, чтобы лицо профессора повеселело.
Миссис Диллон – классическая красавица. Ее точеные плечи заслуживали быть увековеченными скульптором в белом каррарском мраморе. У нее были голубые глаза с серым дымчатым оттенком, придающим красавицам особую бархатистую прелесть. Привлекательные белые плечи. Действительно привлекательные…
Лицо ее мужа производило странное впечатление. Инспектор не хотел быть предвзятым, но лицо адвоката не понравилось ему с первого взгляда. В нем присутствовала некая расчетливая жестокость.
Большие пожелтевшие зубы хорошо видны, когда он жевал. Они напоминали зубы хищника. Может, это была поза, а может, совершенно естественное явление – мистер Диллон все свое внимание уделял еде.
Лишь однажды, когда его красавица-жена улыбнулась профессору, адвокат бросил на нее такой взгляд, что по спине детектива пробежали мурашки.
У этого человека не было чувств. Инспектор хотел мысленно добавить: “потенциальный убийца”. Но пока предпочитал удержаться от преждевременных суждений.
Кто-то стоял рядом с его стулом. Этот некто появился тихо и незаметно, как змея. Детектив не оборачивался – он по глазам Лешека понял, что пришла гувернантка. Сейчас инспектор мог повнимательнее ее рассмотреть.
И она была красива. Будь что будет, но в этой мрачной вилле он встретил трех прекрасных женщин: жену профессора, жену адвоката и гувернантку.
Особенно странной была красота последней: черные американские очки в черепаховой оправе не портили впечатления, скорее наоборот. Гувернантка одета в скромную, но хорошо сшитую юбку и свитер, подчеркивающий ее большую и красивую грудь. Это смотрелось как вызов.
К свитеру была приколота длинная булавка с зеленой головкой, изображающей кобру, поддерживающая серый бант.
Детектив видел подобное украшение впервые – и оно ему понравилось. Он обратил внимание на губы гувернантки, некрасивые, немного грубоватые и уплощенные, будто бы мгновение назад они впились в кого-то в страстном поцелуе.
Не говоря ни слова, гувернантка заняла свободное место между детективом и Тадеком. Инспектор отметил, что старший сын хозяина оживился при появлении панны Марии. Это Жбика не удивило. Тадеку, наверное, еще не исполнились двадцати двух лет, скорее всего, ему около 18. Это тот опасный, переломный возраст, когда юноши вожделеют женщин, читающих разные “научные повести” о сексуальной жизни, и на балет ходят только затем, чтобы рассматривать бедра.
Взгляд Тадека прикипел к ядреным прелестям Марии, но, казалось, она этого не замечает. Не существует женщины, равнодушной к взглядам мужчин.
Гувернантка ела.
Молчание за столом начинало тяготить. Оно было прервано Лешеком, причем совершенно неожиданно.
– Мама, ты ведь уже не сердишься на меня? Правда?
Ванда со злостью посмотрела на сына. Ее глаза и черты лица отражали многое, но только не материнские чувства.
Она не ответила, нарочито отвернувшись от сына, смотревшего в ее лицо со смущением, нетерпеливо ожидая ответа. Непонимание психологии ребенка родной матерью инспектору не понравилось. Однако он не мог вмешиваться не в свое дело, мог только наблюдать.
Инспектор начал осознавать, что профессор пригласил его наблюдать и… постараться предотвратить трагедию. Но какую трагедию?
Детектив сидел молча. Он явственно увидел какой-то блеск в глазах Лешека после такого “ответа матери”.
Может, мальчишка с трудом сдерживал слезы, а может, только… подавлял взрыв. Он всего полчаса назад ударил мать.
Казалось, Тадек не обращает внимания на то, что происходит за столом. Он был полностью поглощен приличной взрослой женщиной, сидящей рядом с ним. Бернард Жбик отметил, как молодой человек, делая вид, что тянется за солонкой, подвинул свой стул поближе и прикоснулся к обнаженному белому плечу гувернантки. Потом он отложил солонку, так и не использовав ее. Соль это всего лишь предлог; настоящая цель – белое женское плечо.
Мистер Диллон наконец-то покончил с едой. Он шумно вытер рот салфеткой и отодвинул стул, будто намекая, что пора вставать из-за стола. С этой точки зрения инспектор был его единомышленником.
Во время обеда ничего не произошло, но что-то витало … в атмосфере. Это нечто висело в воздухе, будто невидимая адская машина, заведенная на определенное время – в этот момент и произойдет взрыв.
Сравнение тайны профессора Бреды с адской машиной не показалось детективу литературным. Атмосфера была пропитана потенциальной опасностью.
– Ха, ха!
– Почему ты смеешься, Лешек?
– Вспомнил кое-что смешное. Ха, ха!
Адвокат Диллон тоже рассмеялся. Это он спросил Лешека о причине смеха.
– Как вам обед?
Детектив почти вздрогнул. Хозяйка задала дежурный вопрос. Он автоматически улыбнулся в ответ.
– Очень неплохо.
– Вы настоящий детектив?
– Да.
– Гм…
Больше она не спрашивала. Для жены профессора ее уровень социального развития был невысок.

(И наверняка ты менее образована. Папа тебе часто напоминает, что ты кукла, и он жалеет, что женился на тебе. Его искусило твое приданое и перспектива более легкой жизни).

Но, возможно, она всего лишь подавлена и угнетена.
– Вы мне нравитесь, пан Бернард. – После этих слов Лешек улыбнулся и протянул детективу руку.
Мать бросила на него злой, ожесточенный и не интеллигентный взгляд, будто ненавидела его в эту минуту.
– Панна Мария, прошу вас увести Лешека в его комнату. Мне кажется, что он еще не выучил урок истории. Должен был выучить об этом… Владиславе Шестом.
– Мама, ты такая не образованная. Владислав Четвертый это не Владислав Шестой. В Польше не было такого короля. Если не знаешь, то лучше промолчи. Молчащий невежда получает половину знаний, которых у него нет.
Мать не ответила сыну. Она посмотрела на него с явной ненавистью.
– Панна Мария, вы меня слышали?
– Да, пани. – Голос воспитательницы отдавал металлом. Наверное, ей претило, что должна подчиняться этой псевдодаме – она, окончившая университет.
По крайней мере именно так оценил инспектор ее кроткое “Да, пани”.
– Лешек, пошли.- Она встала, взяла парня за плечи и почти толкнула. Мальчишка издал легкий крик боли.
– Не давите так! Это больно! Посмотрите! Так всегда! – Он показал детективу следы от пальцев гувернантки. – Вы садистка, панна Мария! Не толкайте меня, сам пойду! До свидания, инспектор!
Он встал, повернулся к гувернантке, нависавшей над ним, посмотрел ей прямо в лицо и рассмеялся.
– Как это прекрасно!- Он быстрым движением вырвал ее былавку из бантика на груди.
Она молча подняла упавший бант.
Лешек держал булавку, с любопытством его разглядывая. Затем обратился к детективу.
– Знаете, пан инспектор. Такой булавкой легко можно убить человека. Женщина с садистскими наклонностями, как панна Мария, не должна носить такие булавки.
Гувернантка сделал вид, что не слышала его слов. Она молча протянула руку за булавку.
Быстрое движение его руки, короткий крик и на большом пальце правой руки женщины выступила красная капля крови. Он ее уколол.
– А сейчас возвращаю вам булавку.
Больше мальчишка ничего не сказал, он повернулся и вышел, она шла сзади, слизывая кровь с пальца.
У адвоката лицо было равнодушным, будто его в целом мире интересовал только он сам и курс доллара. Тадек Бреда смотрел в сторону, избегая взгляда детектива. Ему было неприятно.
Кожа профессора стала бледной и землистой, будто кровь от нее отхлынула. Сейчас инспектор осознал, что за время обеда профессор не проронил ни слова. Это было странно.
Только пани Диллон смотрела на хозяина с настоящим сочувствием.
Досадное молчание прервал скрипучий неестественный смех хозяйки.
– Прошу прощения у вас за это неприятное происшествие. – Слова звучали слишком заученно. Будто ее выдрессировали отвеячать на “Приятного аппетита” “Спасибо”, на пожелание благополучия – “Взаимно”, на неприятное происшествие за столом – “Прошу прощения за это неприятное происшествие”.
Ничего больше, никакого намека на эмоции в глазах или на лице.
Только слова. Может, это пустое существо и было трагедией профессора Бреды, его тайной. В таком случае откуда рана на руке?
Мистер Диллон осознал, что шарканье стулом не приносит результата. Он поднялся.
– Пойду прогуляюсь. Сейчас тепло. Вы пойдете со мной, Ванда? Вы разрешите, пан профессор? И ты тоже, моя дорогая, – он обратился к жене.
Петр Бреда кивнул головой.
Диллон с показной галантностью приобнял хозяйку. Они вышли. Пани Диллон осталась за столом.
– Почему вы так ошеломлены, инспектор? Что-то случилось? – Профессор склонился над детективом, сидящим неподвижно и будто спящим. Бернард Жбик с трудом приподнял веки. Он и вправду был ошеломлен, но не сказал профессору, почему. Не мог же он признаться: причиной был тот факт, что мистер Диллон носит желтые гетры! Мистер Диллон из Чикаго. Из города преступности. Инспектор не мог избавиться от этой ассоциации.
Он посмотрел на склонившегося над ним профессора. Увидел, как глазные яблоки профессора едва не вышли из орбит, а костистые пальцы впились в гостя.
И в ту же секунду во дворе в темноте вновь зазвучал тот зловещий, хотя и мягкий, вызывающий дрожь, хотя и тихий, крик. Будто бы далекий и близкий одновременно.
В руке профессор держал большой пистолет. Черный провал ствола невольно был направлен прямо в лоб детектива.
Крик раздался неожиданно. Затем наступила тишина.
Бернард Жбик мягко отвел руку профессора и хотел отобрать у него пистолет. Но Бреда покачал седой головой и убрал оружие в карман.
– Вы слышали, профессор. Что это было?
Губы хозяина раскрылись, обнажив ряд крепко сжатых зубов. Донеслось только:
– Я сойду с ума.
Инспектор молчал. Должен был молчать. Он смотрел на стоящую перед ним тень человека. Это не был знакомый ему Петр Бреда. Здесь стоял полуобезумевший от ужаса человек. В эту минуту детектив ощутил какую-то странную дрожь в суставах. Это был страх, смертельная тревога, какую ранее он не ощущал в своей богатой на опасности жизни офицера следственного отдела. Чем она спровоцирована? Тревога…
Что-то жуткое витало в атмосфере, пряталось по углам, готовое, хищное, пугающее. Пресловутая неясная опасность – возможно, катаклизм. Что-то случится. Наверняка. Когда? Где? Почему?
Бернард встал, взял графин и наполнил большой стакан водой. Холодная жидкость восстановила его способность к мышлению. Сейчас не время поддаваться атмосфере страха, господствовавшей в этом доме тайн. Преступник должен быть живым, из крови, костей и тканей. Надо действовать. Нужно, пока есть время, парализовать его убийственные планы, выявить его.
Пальцы инспектора судорожно вцепились в белую скатерть, покрывающую стол. В этот момент он ничего не видел. Он видел только человека, знавшего таинственного преступника – видел профессора Бреду.
– Кто он? – Эти два слова, произнесенные детективом, нокаутировали профессора. Он хорошо понял, о чем речь. Бреда нервно топнул ногой.
– Не скажу.
– Это он или она?
Плечи профессора сжались, будто бы ссохлись. Он склонился к уху приятеля и прошептал, хотя шепот звучал как вопль ужаса:
– Молчи! Я ничего не скажу. Ничего.
Затем хозяин застыл. Он влажной ладонью протер лоб и сумел взять себя в руки, для этого ему понадобилось сверхчеловеческое усилие. Профессор вновь был абсолютно спокоен. Он даже улыбался.
Но все время стоял на одном и том же месте.

Перевод с польского Александра Печенкина

Advertisements

Tagged: ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: