Генри Уайтхед “Черный ужас” (1931)

Henry Whitehead Black Terror

Рассказ впервые был опубликован в октябрьском номере журнала Weird Tales за 1931. Затем включался в сборники West India Lights (1946) и Voodoo Tales: The Ghost Stories of Henry S. Whitehead (2012), и антологию Shadows from a Veiled Creation: Classic Tales of Supernatural Fiction in the Christian Tradition (2006).

Я проснулся в большой кровати красного дерева в своем доме в Кристианстеде с пронзительным чувством, что произошло что-то жуткое, пугающее, разрывающее мозг. Взяв себя в руки, я потряс головой, прогоняя остатки сна, и отодвинул противомоскитную сетку. Так-то лучше! Странное чувство ужаса, вырвавшее меня из сна, угасло. Я понял, что слышал сквозь сон болезненный, протяжный, ноющий звук, будто каллиопа (клавишный музыкальный инструмент со свистками – примечание переводчика) играет, выдавая высокую, пронзительную ноту. Я знаю, что это не может быть свистком каллиопы. Этого инструмента не было на острове Санта-Круз, который Колумб открыл во время своего второго плавания в 1493 году. Я поднялся, надел тапочки и муслиновый халат, и был все еще озадачен.
Неожиданно нота оборвалась, будто ее обрезали, прекратив барабанный бой, сопровождающий ритуалы, который черные проводят в холмах за городом. Только сейчас я понял, что меня беспокоило. Это была женщина, кричащая женщина.
Я выскочил на полузакрытую галерею, которая шла перед моим домом на Copagnie Gade, улицы с твердо утрамбованной землей, и посмотрел вниз. Группа рано проснувшихся черных в странных одеяниях собиралась там, их число быстро росло. Мужчины, женщины, дети толпились, быстро связываясь в тугой узел перед домом, их оживленные горловые бормотания формировали контрапунктный фон для соло этого не утихающего крика. Женщина, стоявшая в центре, издавала вопли, от которых кровь стынет в жилах, безнадежные, отчаянные, заставлявшие слушателей содрогаться. Никто из толпы черных не прикасался к этой женщине.
Я вслушивался в их гортанный креольский, стараясь понять, из-за чего все это. Я улавливал слова местного наречия то тут, то там, но ничего такого, чтобы я смог понять.
Наконец-то она пришла, разгадка, в детском пищащем дисканте, нужное слово – Jumbee (дух или демон в карибском фольклоре – примечание переводчика). Я его понял.
Вопящая женщина верила, и толпящиеся вокруг нее верили, что был проведен обряд черной магии. Какой-то враг обратился к жуткому колдуну – папалои (papaloi – на Гаити мужчина – жрец вуду, мамалои – соответственно женщина, примечание переводчика) – и что-то страшное, проклятие или чары, были наложены на кого-то из ее семьи. Все это слово “Jumbee” объяснило мне очень доходчиво.
Я стал наблюдать, что произойдет дальше. Меня удивило, почему не придет полицейский и не разгонит толпу. Конечно, полицейский тоже был черным, он смотрел, как и остальные, но все же, он на службе.
“Пусть черные управляют черными!” Это старое изречение верно сейчас, когда острова Вест-Индии далеко ушли от времен рабства.
Женщина, которая билась в конвульсиях, качалась вперед-назад, казалась одержимой. Она завывала приглушенным голосом, модуляциями чистого ужаса. Это жуткое зрелище.
Полицейский, наконец-то! Фактически, двое, один – старый Крафт, второй – старшина датчанин из гарнизона.
Крафт почти белый, но, несмотря на примесь африканской крови, он не любит глупостей. Полицейский продвигался вперед, угрожающе размахивая дубинкой над толпой, охрипшим голосом изрыгая брань и требуя, чтобы собравшиеся расходились.
Группа черных начала таять, они потянулись к Sunday Market, как стадо в сопровождении темно-коричневого патрульного из числа подчиненных сержанта Крафта.
Сейчас только Старый Крафт и женщина, которая продолжала орать, остались на улице.
Я видел, как лицо старика меняется, из жесткого, профессионального, неодобрительного становится более человечным. Он что-то тихо сказал женщине. В ответ она что-то пробормотала, но так, чтобы никто больше не мог подслушать.
Я обратился к нему с галереи:
– Что происходит, герр Крафт? Я могу помочь?
Старый Крафт посмотрел, узнал меня, прикоснулся к фуражке.
– Глупосссти! – взорвался он, поясняя. – Эта жееенщина, она…- Старый Крафт остановился и сделал резкий драматический жест, а затем многозначительно посмотрел на меня.
Его глаза твердили: “Я могу все рассказать вам об этом, но не здесь”.
– Стул на веранде для бедной женщины? – предложил я, кивнув ему.
– Вставай! – сказал он женщине, и она покорно поплелась за ним, пока я пошел и отпер дверь в конце веранды. Мы усадили женщину, которая выглядела ошеломленной, в одно из кресел, она продолжала раскачиваться вперед-назад, бормоча под нос. Крафт и я вошли в дом, я провел полицейского в столовую. Здесь у серванта я воздал должное моему другу, сержанту полиции Кристианстеда Крафту.
– Крики этой женщины разбудили меня, с полчаса назад. – Начал я, как только сержант восстановил силы и сказал “scoal” (“Ваше здоровье” по-датски).
– Да, да, – ответил Крафт, кивая седой мудрой головой.- Она сказала, что Обиман нашел ее! – Это звучало многообещающе. Я ждал продолжения.
– Я не могу сказать всего, – продолжил Крафт, к сожалению, проявив скрытность полицейского сержанта.
– Не хотите ли еще, герр Крафт? – предложил я.
Сержант поблагодарил, завершив церемонию очередным scoal. Я надеялся, что выпивка даст желаемый эффект. Я не обращал внимания на акцент Крафта, который резал ухо как нож.
Вот что он рассказал: женщина, Элизабет Огорд, жила в деревне возле Центральной фабрики, в нескольких милях от Кристианстеда, у нее был сын Корнелис Макбин. Молодчик из тех, что местные зовут “висельниками”, игрок, вор, непутевый человек. Он часто бывал в суде по незначительным обвинениям, и неоднократно сидел в тюрьме в Кристианстеде.
Но, как выразился Крафт, он не заслуживал худшего. Но! – Корнелис Макбин совершил преступление, влюбившись в Эстреллу Коллинз, дочь богатого черного владельца магазина на одной из боковых улиц Кристианстеда. Старик Коллинз отнесся к этому делу весьма неодобрительно, его слова не произвели на Макбина никакого эффекта, и он отправился к папалои, чтобы решить проблему со строптивым влюбленным.
– Но, – запротестовал я, – я знаком со стариком Коллинзом. Я понимаю, конечно, что он не рад, что к дочери проявляет интерес такой тип, но владелец магазина вроде него, относительно богатый человек – зовет папалои, это…
– Он черный, – ответил сержант Крафт. Эти слова он сопроводил характерным жестом.
– Что, – спросил я, немного подумав, – что за редкую разновидность оуанги старик Коллинз наложил на него? (оуанга – термин вуду, относящийся к чарам, амулетам и талисманам. Часто так называют любовные фетиши. В случае, если речь идет о черной магии, оуанга называют ванга – перевод статьи из The Llewellyn Encyclopedia)
Старый сержант бросил на меня быстрый взгляд после этого слова. Это значимое слово. На Гаити его часто употребляют. Оно означает талисман или амулет, который привлекает что-то или защищает от чего-то своего владельца. Но здесь в Санта-Крузе магия наших черных никогда не была такой как магия папалои или хунганов зараженных гаитянских холмов с их тысячами алтарями вуду Огун Бадагарис, или Дамбаллы, тайком прибывшие из далекой пугающей Гвинеи.
Но даже с учетом этого производители оуанги не сидели без дела.
– Это, я думаю, оуанга с потом, – прошептал Старый Крафт. – Женщина думает, что ее парень умрет сегодня в полдень. Поэтому она пришла в город пораньше, надеясь решить проблему. – Полицейский поделился со мной всей информацией, которой обладал. И ожидал награды. Я пошел к буфету в третий раз.
– Извините меня, сержант. Для меня рановато.
– Человек не может ходить на одной ноге,- усмехнулся сержант. Эта поговорка с Санта-Круса должна была означать, что выпить на посошок всегда кстати. И добавил: – Третья. Хорошо пошла.
После серии утренних освежающих, выпив последнюю, прогремев “skoal”, он вновь превратился в полицейского сержанта.
– Я могу оставить женщину здесь, сэр? – спросил он, дойдя до галереи. Элизабет Огорд все еще раскачивалась, стонала и нашептывала в своем горе.
– Оставьте ее здесь, – ответил я, – а я посмотрю, что Эсмеральда сможет найти ей поесть.
Сержант отдал честь и ушел.
– Да благословит вас Бог, сэр, – пробормотала эта бедняжка. Я оставил ее и пошел сказать несколько слов на ушко моей старой кухарке. Затем с опозданием отправился в душ. Было около семи.
После завтрака я поинтересовался, как там Элизабет Огорд. Она поела, а затем рассказала о своих горестях Эсмеральде и остальной прислуге. Эсмеральда считала, что молодой Макбин отмечен смертью одним из старейших и опаснейших инструментов примитивного язычества. Тем, от которого белые застрахованы, ведь они не дают поглотить себя психологии страха, страха сверхъестественного, отупляющего африканские мозги на протяжении многих поколений войны против джунглей и доминирования шаманов и жрецов вуду.
Способ хорошо знают все, изучающие африканскую магию, надо взять что-то, волосы, обрезки ногтей, или кусок одежды, долго контактировавшей с телом, установить магическую связь, и через них повлиять на тело. Кусок рубашки, пропитанной потом, считается особо удачным материалом для защитного заклинания ил амулета, но может помочь нанести вред этому человеку. Кровь также включена в этот странный перечень.
В случае молодого Корнелиса Макбина, сделали что-то в этом роде. Папалои поработал с рубашкой Корнелиса. Он надел рубашку на тело дряхлого негра, умершего несколько дней назад. После того, как рубашка пробыла в гробу три дня и три ночи, ее умело вернули назад и Корнелис вновь ее надел. Посчитал, что она потерялась, а затем нашлась. Молодой Макбин, найдя ее в хижине матери, одел рубашку. И если этого, вполне способного запугать его до смерти, будет недостаточно, они использовали против матери и сына любопытный африканский метод, известный как Путь Лозы, это небольшая оуанга, нужно взять обрезки ногтей Корнелиса, сбритую щетину, какие-то еще выделения тела, передать папалои из Кристианстеда, и похоронить это после соответствующей обработки. Подразумевается, что когда он узнает, что оуанга похоронена или сожжена, парень умрет. Он обнаружил, что оуангу похоронили вчера. Так как площадь острова Санта-Круз 80 квадратных миль, то есть один шанс из сотен миллионов найти ее, откопать и обезвредить. Принимая во внимание то, что его предки бесчисленные эоны верили в такие методы убийства, казалось, что молодой Корнелис Макбин, негодяй, висельник Черного острова, большой поклонник юной негритянки, которая не могла ему принадлежать согласно кастовой системе Вест-Индии, должен был умереть до полудня.
Это, с бесконечным числом деталей, и составляло историю Элизабет Огорд.
Я сидел и смотрел на нее, молчаливую и покорную, больше не кричащую и не бьющуюся в истерике. Я увидел бедную душу с немым страдающим материнским инстинктом в ее тусклых глазах, из которых слезы текли на кожу цвета угля. И мне захотелось помочь несчастной. Произошедшее с ней жестоко, зловеще, и так далеко от греховности обычных людей.
Я не хотел сидеть и ждать, пока незнакомый мне Макбин умрет в соответствии с желанием мошенника папалои, только потому, что жирный Старый Коллинз решил – лучший способ убрать его из своей жизни – заплатить 15 долларов колдуну, который закопал какой-то хлам где-то на острове Санта-Круз.
Я смог себе представить молодого черного парня, посеревшего от страха, комплекса древних, унаследованных, беспричинных страхов, дрожащего и съежившегося, ждущего, что душа вот-вот покинет его, ведь через три часа часы на башне в гавани Кристиансфорта пробьют 12, беспомощно извивающегося из-за того, что влюбился в коричневую Эстреллу Коллинз, чей отец достает коллекционные тарелки каждое воскресенье и входит в церковь через боковой проход.
Во всем этом был элемент абсурдности, даже в том, что я сидел здесь и смотрел на мать Макбина. Она отказалась от борьбы, смирившись с судьбой сына.
– Он черный! – заметил Старый Крафт.
Мысль о коллекционной тарелке в пухлых ручках Старого Коллинза мне кое о чем напомнила.
– В какую вы ходите церковь, Элизабет? – неожиданно спросил я.
– В английскую, сэр – сын тоже. Он шандрамадан, картежник и, возможно, вор, но он не менял веры, сэр.
Это меня вдохновило. Возможно, священник англиканской церкви сможет нам помочь. Ведь это, если вникнуть в суть дела, вопрос веры.
Простая оуанга, “захороненная против меня”, будет не эффективна, так как это средство так же абсурдно, как убийственная магия полинезийцев, построенная на том, чтобы тряхнуть сосуд и разрушить отражение человека в воде.
Если бы удалось уверить Элизабет и ее сына… Я долго и убедительно говорил с женщиной.
В конце моей речи, в которой я сделал акцент на превосходстве силы Бога в сравнении с самыми могущественными африканскими фетишами, даже над аспидами, женщина немного успокоилась и ее надежда ожила, а я прыгнул в автомобиль и поехал к дому пастора.
Отец Ричардсон, уроженец Вест-Индии, был дома. Я объяснил ему суть дела.
Когда я окончил, священник сказал:
– Я благодарен вам, мистер Кэневин. Если только бы они смогли понять то, что вы сказали – что сила Господа неизмеримо больше, чем их суеверия! Я пойду с вами, сейчас же. Ведь можно освободить человеческую душу.
Отец Ричардсон ушел, вернулся через 2 минуты с черным саквояжем, и мы поехали в деревню Элизабет Огорд по красивой прибрежной дороге, бегущей рядом со сверкающим, безмятежным, голубым Карибским морем.
Когда мы приехали, эта негритянская деревенька была непривычно тихой. Священник вышел у домика Элизабет, а я съехал с дороги к ровным рядам проса.
Я видел внушительную высокую фигуру отца Ричардсона, выглядевшего аскетично в своей длинной черной сутане, идущую к дверям дома. Я пошел за ним и стал свидетелем странного поступка.
Черный парень, посеревший и сжавшийся от страха, лежал на железной кровати без матраса, укрывшись одеялом. Над ним высился священник. Когда я вошел, он согнулся и с помощью острого карманного ножа снял что-то с шеи парня, а затем бросил это на пол. Предмет упал у моих ног, и я с любопытством посмотрел на него. Это был маленький черный мешочек из хлопковой ткани с пучком черных петушиных перьев наверху, перетянутый ярко-красной нитью. Мешочек был размером с яйцо. Это был защитный амулет.
Юноша, охваченный смертельным холодом, протестовал на утробном креольском, зубы его стучали.
Священник рассудительно отвечал ему:
– Здесь полумеры не помогут, Корнелис. Когда человек просит помощи у Господа. Ему надлежит отринуть все остальное.
Женщина, подготавливавшая маленький столик в углу комнаты, согласно пробормотала что-то.
Из саквояжа священник достал маленькую бутылочку с пульверизатором, надетым на горлышко, и разбрызгал жидкость. Он опрыскал святой водой весь дом, затем Элизабет, меня, и в самом конце несчастного юношу, лежащего на кровати. Когда капли попали на его лицо, юноша ощутимо вздрогнул, и тут до меня дошло насколько это странное дело. Не побоюсь этого слова – вопрос веры.
Замена защитного амулета, который священник срезал с шеи и пренебрежительно выбросил, на принятый церковью метод, оказала поразительное воздействие на молодого человека.
Бутылка вернулась в саквояж, а отец Ричардсон заговорил с парнем на кровати.
– Бо вступился за тебя, дитя мое, и – сила Господа превосходит любые силы, видимые и не видимые. Все в руках Его. Он изгонит твой страх и снимет камень с твоей души. Ты будешь жить. Теперь дело за тобой. Ты должен очистить душу. Покайся. Давай.
Парень, заметно успокоившийся кивнул. Священник жестом приказал мне и женщине покинуть дом. Я открыл дверь и вышел, как и Элизабет Огорд. В двадцати шагах от дома она, сцепив руки, бормотала слова молитвы, а я пошел к машине.
Через 10 минут дверь домика открылась, и священник пригласил нас войти. Парень лежал тихо, а отец Ричардсон упаковывал вещи в саквояж.
Он повернулся ко мне:
– До свидания. И спасибо вам. Это хорошо, что вы привезли меня.
– Но – вы не идете?
– Нет, – задумчиво ответил он. – Она сказала, это произойдет в полдень. Нет, я должен посидеть с ним. – Священник посмотрел на часы. – Сейчас 11:15.
– Я останусь с вами, – сказал я и сел на стул в углу хижины.
Священник, стоявший у кровати и смотревший на парня, повернулся ко мне. Женщина истово молилась в отдаленном закутке.
Священник согнулся, взял безвольную руку бедолаги в свои большие ладони, подсчитал пульс, посматривая на часы. Затем он отошел и сел рядом со мной.
– Полчаса, – пробормотал он.
Женщина беззвучно молилась в своем углу, она неподвижно стояла на коленях. Около 20 минут мы просидели не разговаривая. Напряженность, витавшая в хижине, начала передаваться и мне.
Вдруг рот юноши открылся.
Священник бросился к нему, схватил и стал растирать руки несчастного. Голова юноши повернулась на подушке, челюсти сжались, веки затрепетали. Это была легкая судорога, несколько минут парень глубоко дышал, а затем провалился в сон, напоминающий кому.
Священник оставался рядом с ним.
Я отсчитывал минуты, оставшиеся до полудня. 9, 8, 7 – как минимум, еще три минуты до полудня. И тут я услышал низко звучащий глубокий монотонный голос священника, повторяющего что-то. Вслушавшись, я смог уловить некоторые отдельные слова.
Священник держал руку юноши, пока слова витали в воздухе. Вдруг, к моему удивлению, англиканский священник перешел на язык древних литургий.
Слова, мощь которым придала серьезность священника, катились по комнате. Я понял, что полдень вот-вот наступит, мой взгляд перебегал с часов на кровать, где бился в конвульсиях несчастный.
Дом начал трястись от порывов ветра, появившегося ниоткуда. Сухие пальмовые ветви качались, порывы ветра прорывались в комнату через дверь. Муслиновая занавеска, прикрывавшая маленькое окно, вдруг вздулась как парус.
Вдруг раздался резкий голос парня.
– Дамбалла! – произнес он четко и жалобно.
Дамбалла – один из главных богов вуду (Дамбалла – великий лоа, бог неба, творец всего сущего – примечание переводчика). Я содрогнулся.
Голос отца Ричардсона стал выше, он говорил повелительно – предложения Силы, вставшие, как и сам священник, между несчастным черным пареньком и силами зла. Казалось, пастор натянул покрывало мистической защиты над лежащим и извивающимся телом.
Мать парня лежала ничком на полу, ее руки были скрещены. Когда я посмотрел на нее, то увидел в углу комнаты нечто странное, тень, отбрасываемую кучей одежды в углу.
Ровно полдень. Я украдкой взглянул на часы, удар “ангелуса” (Angelus – молитва Богородице, и колокол, призывающий к ее чтению – примечание переводчика) с колокольни церкви Святого Иоанна. Отец Ричардсон прервал свой речитатив, положил руку юноши на одеяло и начал читать молитву Богородице. Я стоял рядом и, когда он закончил, потянул священника за рукав. Ветер прекратился так же внезапно, как и начался.
Полуденное солнце нещадно палило в железную крышу хрупкой хижины.
Отец Ричардсон вопросительно посмотрел на меня. Я указал на кучу одежды в углу. Он прошел в угол, и достал оттуда грубую деревянную фигурку змеи. Священник осуждающе посмотрел на Элизабет, которая все еще лежала на земле.
– Возьми это, Элизабет, – скомандовал пастор, – разломай и вышвырни в дверной проем.
Женщина подползла, сломала фигурку, с лицом, серым от страха, она открыла дверь и выбросила части.
Мы подошли к кровати. Парень спокойно дышал. Священник потряс его. Юноша открыл глаза, напоминавшие глаза пьяного человека. Он тупо уставился на нас.
– Ты остался жить по милости Господа, – сурово сказал священник. – Вставай! Полдень уже минул. Давай! Мистер Кэневин покажет тебе свои часы. Ты не мертв. И пусть это послужит тебе уроком, оставь, то что выше твоего понимания.
Парень сел на краю кровати, закутавшись в одеяло, он все еще ничего не понимал.
– Мы можем возвращаться, – сказал отец Ричардсон, подхватив свой саквояж.
Когда мы отъехали, я обернулся назад. Толпа черных собралась возле хижины Элизабет Огорд. Рядом со мной раздавался монотонный голос священника. Он говорил сам с собой, возможно, размышлял вслух.
– Создатель всего сущего, видимого и невидимого…
От городской черты до дома священника я ехал медленно, объезжая уток, птиц, поросят, негритят, осликов, запряженных в тележки.
– Это был незабываемый опыт, – сказал я, пожимая руку пастора.
– Конечно! Да, да, действительно! Я задумался, вы извините меня, мистер Кэневин, об этом вызове к больному. Мой викарий еще не вполне пришел в себя после приступа лихорадки денге. У меня свободный день. Приходите на чай – часов в пять.
Я ехал домой медленно. Вест-индийский священник. Этот неожиданный порыв ветра, маленькая фигурка змеи, малодушный страх в глазах несчастного паренька.
И все это обыденный рабочий день отца Ричардсона, все это проходит через его большие, неуклюжие руки, которые каждое утро прикасаются к Таинству.
Иногда утром выходного дня я встаю рано и иду в церковь по мягкой обочине в предрассветной мгле рядом со многими босоногими темнокожими, усердно посещающих церковь каждое утро, чтобы заручиться его мощью, силой для битвы между Богом и Сатаной – Змеем – в которой сыны Хама содрогаются от мучительных страхов перед первобытными проклятиями, наложенными на их предков, осмелившихся смеяться над Ноем.

Перевод с английского Александра Печенкина

Advertisements

Tagged: , , ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: