Генри Уайтхед “Проекция Армана Дюбуа”

Henry S. Whitehead The Projection of Armand Dubois
Впервые опубликован в журнале Weird Tales, October, 1926. В 1944 рассказ включен в сборник культового издательства “Аркхэм Хаус” Jumbee and Other Uncanny Tales. В 1976 – в сборник The Black Beast and Other Voodoo Tales, в 2007 – в сборник Passing of a God and Other Stories, в 2012 – в сборник Voodoo Tales: The Ghost Stories of Henry S. Whitehead.

Незадолго до того, как жениться, я жил в Марльборо Хаусе, старом особняке на холме, расположенном на окраине Фредерикстеда, на вест-индийском острове Сент-Круа – то есть, до того, как я стал землевладельцем, тогда я пробовал себя в разных занятиях и продавал мои рассказы – моей ближайшей соседкой была миссис Минерва Де Шайю. Я не знаю, приходился ли мистер де Шайю, оставивший после себя эту леди, родственником знаменитому Полю де Шайю (Поль де Шайю (1831 – 1903) франко-американский путешественник, зоолог и антрополог, первым из европейцев открыл горилл – примечание переводчика), убийце диких животных в разных концах Земли, который был и, может быть, остается величайшей фигурой в большой охотничьей игре, но ее муж, мистер Пласид де Шайю долгие годы был священником англиканской церкви на странном островке Сент-Мартин с двумя городками – Филлипсбергом – столицей голландской части, и Мараго – столицей французской части.
Прихожане англиканской церкви были и остаются жителями голландской части острова, Мараго предпочитает обходиться без них. Поэтому знакомства месье де Шайю, даже после многих лет на Сент-Мартине, были ограничены голландской частью острова, где, как это ни странно, больше говорили на английском и французском, чем на голландском; она находилась всего в восьми милях от столицы французской части острова, впрочем, этой информацией можно пренебречь из-за отвратительного качества местных дорог.
Эта пожилая леди, лет 70, любила сидеть на веранде во время, когда дневная жара шла на убыль, монотонно раскачиваясь взад-вперед, так же как древняя миссис Десмонд, моя домохозяйка.
Иногда я проходил мимо и обменивался приветствиями с соседкой. Мы были знакомы уже несколько лет, прежде чем она набралась смелости и спросила, не позволю ли я ей посмотреть вещи, написанные мною.
Восприняв это как комплимент, я сказал ей, что не откажу в этой просьбе. Через день-два я занес ей 3-4 рукописи и парочку журналов, в которых были напечатаны мои рассказы. Затем я видел ее, читающей принесенное мной. Я мог даже догадаться, когда она заканчивает и чем она увлеклась, по выражению ее славного лица во время чтения.
Спустя четыре или пять дней она послал за мной. Когда я пришел, она поблагодарила меня, формально, как и ожидаешь от вест-индийской леди в нескольких поколениях, вернула мне рассказы, поколебавшись и покраснев, намекнула, что она может рассказать мне свою историю, если я не против.
– Конечно, – добавила миссис де Шайю, – вы можете ее изменить и приукрасить, мистер Кэневин.
Я не сказал ничего, но поощрил свою старую знакомую продолжать, что она и сделала, поначалу колеблясь, и предъявила мне интригующую историю, проявив неожиданный для меня дар рассказчика.
В первые несколько минут этого подробного повествования я изредка прерывал старушку, чтобы что-то прояснить или уточнить, но по мере развития сюжета я умолк, а в конце я слушал внимательно, думая, что получил жемчужину для моего сборника подлинных вест-индийских историй “Джамби”, драгоценность, превосходный экземпляр, который я постараюсь пересказать – господа и дамы, вы можете верить мне или нет – с максимальной достоверностью.
Возможно, кто-то не верит и сейчас (даже мои друзья, эти добрейшие из критиков), что именно эту историю миссис де Шайю рассказала Джеральду Кэневину, а он изложил рассказ на бумаге.
От себя добавлю, что я не изменил ни слова (насколько я помню) в ее рассказе. Я не только не приукрасил (или “прославил” – как сказали бы черные жители острова), но сделал почти дословный пересказ, насколько это возможно – я безоговорочно верю в ее рассказ. Он не противоречит науке, и подтверждается исследователями оккультизма и тому подобными персонажами, он именно вест-индийский. Миссис де Шайю ни на йоту не пожелала отступить от правды, она шла вперед с высоко поднятой головой, несмотря на ревматизм и возраст 76 лет, и непогрешимой респектабельностью.
Для удобства читателей, я позволю ей самой рассказать ее историю, и не буду при этом использовать кавычек.

Я жила в Филлипсбурге года два, может чуть дольше, когда однажды утром отправилась в офис мужа. Месье де Шайю – обычно его называли так, несмотря на то, что он был священником англиканской церкви – в тот момент, когда я пришла, открыл один из двух “сундуков” или старомодных сейфов, стоявших рядом, в которых он хранил наши деньги и приходские фонды.
Причиной моего прихода в офис, где муж принимал прихожан – вы знаете этих вест-индийских прихожан, черные, идущие нескончаемым потоком советоваться по всем мыслимым поводам от семейной ссоры до кражи папайи – была Жюли. Это хорошая и заслуживающая доверия служанка, молодая женщина со слабым здоровьем. Я выделила ей одну из комнат для гостей в нашем доме.
Наше жилище было большим зданием, расположенным по соседству с Домом правительства, и в нем бедняжке Жюли жилось лучше (мы так считали), чем в комнатах для прислуги, расположенных во дворе. Каждый день я давала девушке немного бренди.
Она выпила свою порцию несколько минут назад – было что-то около половины пятого – и я увидела, что надо открыть новую бутылку. Месье де Шайю был в офисе, и пошла за ключом от большого серванта.
Как я и сказала ранее, он открыл один из двух сейфов.
Я спросила:
– Пласид, что ты делаешь?
Это был один из бессмысленных вопросов. Я прекрасно видела, чем он занимался. Он открыл один из сейфов, в котором хранил сбережения, и мне не стоило задавать столь глупых вопросов.
Мой муж выпрямился, он не был раздосадован, но очень удивился, так как я почти никогда не приходила в его офис. Я спросила его о ключе от буфета и стала рядом с мужем. Он левой рукой полез в карман за ключом, а в правой держал деньги, и я заглянула в сейф. Сверху лежала бумага, какой-то вексель. Я поспешно прочла ее. Ведь я была его женой. Я считала, что между нами не должно быть секретов.
– Что это, Пласид? – спросила я.
Мой муж подал мне ключ от серванта.
– Ты о чем, моя дорогая Минерва? – переспросил он.
– Об этой записке, или что оно там. Кажется, довольно давно ты лад взаймы 300 долларов и тебе их не вернули.
– Это так, – согласился муж. – Я никогда не старался получить их. – Он задумчиво взял вексель левой рукой, и я увидела еще одну под ней.
Я подняла бумагу и рассмотрела ее. Эта так же была на 300 долларов.
Обоим векселям было лет 17-18, они относились к 1863 году, они отличались датой и были подписаны процветающими жителями Филлипсбурга, один – белый джентльмен-плантатор, второй – цветной с плохой репутацией, но дела обеих шли совсем неплохо.
Мой муж стоял, держа один вексель, я стояла рядом с ним, рассматривая другой. Я прикидывала в уме сумму.
Это были векселя на предъявителя, под восемь процентов, и на сумму 600 долларов. 18 лет под восемь процентов – сумма увеличилась вдвое, что-то около 15 сотен на данный момент. А мы были так далеки от богатства.
– Мой дорогой Пласид, ты их коллекционируешь! – выкрикнула я.
– Я никогда не собирался давить на них, – ответил мой муж.
– По мне, если тебе это интересно, их надо предъявить,- Высказалась я.
– Поступай, как хочешь, моя дорогая Минерва, – ответил месье де Шайю. – Но, я умоляю тебя, не через суд!
– Ладно, -сказала я. Забрала векселя и покинула офис, чтобы дать Жюли бренди.
Я должна отметить, мистер Кэневин, что меня слегка покоробила небрежность мужа относительно этих векселей. В то же время, эти векселя, если они еще были действительными, приносили нам неожиданный доход – и я решила разобраться в этом деле.
Выдав Жюли бренди, прописанный ей доктором Дюшеном, я отправила мальчишку-слугу к месье Хенкесу, нотариусу Филлипсбурга. Он пришел через час – и остался на чай, насколько я помню. Нотариус заверил меня, что векселям меньше 20 лет, и они все еще могут быть предъявлены к оплате. Я передала их ему, и заплатила авансом, проинструктировав, что муж не хочет доводить дела до суда.
Я по возможности сокращаю свой рассказ, вексель джентльмена-художника был оплачен в течение шести месяцев двумя равными траншами, и, с разрешения своего мужа, я инвестировала эти деньги в Соляной фонд Сент-Мартина – соль, как вы знаете, основная статья экспорта Сент-Мартина.
Другой вексель был выдан цветным, Арманом Дюбуа, с ним возникли трудности.
Здесь в Вест-Индии, как вы сами могли убедиться, цветные, далекие от рабочего класса, выбившиеся в уважаемые люди, стараются вести себя так же, как и белые. А Дюбуа был исключением. Он был квартерон, в нем была всего лишь четверть африканской крови. Но его наклонности, как это иногда случается, определились именно африканской наследственностью.
Многие в Филлипсбурге считали его шельмецом. Похоже, что он прознал о том, что мой муж ссудил деньги его другу-плантатору, и попросил о похожей ссуде. Это объясняет, почему даты векселей схожи, и почему оба векселя на сумму 300 долларов. Негры и все эти со смешанной кровью, у кого преобладает африканская наследственность, не очень изобретательны. Для них вполне характерно попросить туже сумму, что и предыдущий клиент.
Дюбуа поднял большой шум из-за денег. Конечно, я слышала только слухи. Месье Хенкес не хотел нас беспокоить, поэтому векселя были у него. Это было предельно ясное дело. Дюбуа вексель подписал и документ был еще действителен в течение двух лет.
В итоге Арман Дюбуа заплатил, так как у него была такая возможность, но, как я и сказала, с большой неохотой. Я предполагаю, он надеялся вообще не платить. Ну наглость у этого человека!
Вскоре после того, как я передала векселя месье Хенкесу, в полдень ко мне пришла Жюли, ее лицо было серым, у негров это обычно бывает при сильном испуге.
На Сент-Мартине, как возможно вы знаете, месье Кэневин, ведут себя так же как на Юге, насколько я могу судить из прочитанного. То есть, они всегда обращаются к своей хозяйке по имени, добавляя мисс. Почему, я не знаю. Традиция.
Жюли пришла ко мне, как я сказала, очень испуганная, расстроенная – она была в ужасе, я полагаю.
Она сказала мне:
– Мисс Минерва, у порога стоит мужчина. Это Арман Дюбуа. Будьте с ним поосторожнее, во имя Бога!
Страдания Жюли и страх, который девушка не могла скрыть, сказали мне больше, чем слова.
Я сказала:
– Жюли, пойди к дверям. И скажи Дюбуа, что нам не о чем говорить. Все его интересующее, он может обсудить с месье Хенкесом.
– Да, мадам, – ответила Жюли, она почти затолкала меня в спальню и закрыла дверь. Я стояла и слушала, как Дюбуа, поднявшийся по ступенькам на галерею, стучит, очень агрессивно, как мне показалось – это чудовище было лишено манер – в нашу дверь. Я слышала, как он спросил меня, и бормотание Жюли, передававшей мое послание. Дюбуа не хотел уходить. Он стоял и спорил, а затем все же ушел. Жюли сказала, что его сопровождали несколько черных. Они ушли все вместе. Я видела через жалюзи, как Дюбуа жестикулировал и что-то втолковывал своим спутникам.
Жюли сказала что-то еще, заставившее мою кровь застыть. Она поведала мне. что Арман Дюбуа, говоривший с ней, спрятал в кулаке флакон. Служанка была уверена, что в сосуде был купорос. Я долго боялась выйти на улицу, и не могла прийти в себя от шока.
Купорос – подумайте только, мистер Кэневин – если, конечно, он бы во флаконе, а может еще что-то, способное причинить мне вред?
Само собой я не осмелилась рассказать об этом мужу. Такой поворот чрезвычайно бы расстроил этого добрейшего человека, к тому же, векселя предъявили к оплате вопреки его волн.
Я молчала и приказала Жюли ничего не рассказывать хозяину. Я была убеждена, что даже такой тип, как Арман Дюбуа, успокоится после визита к месье Хенкесу, перестанит злиться и не будет меня беспокоить. Так или почти так все и произошло. Дюбуа больше не надоедал мне, через несколько недель после беседы с месье Хенкесом он уплатил 724 доллара, сумма плюс проценты за 17 лет и 8 месяцев.
Конечно, мистер Кэневин, вся эта история, за исключением визита ко мне Армана Дюбуа, совершенно обычна. Но послушайте. Что было дальше!
С того дня, когда я пришла в офис мужа и увидела векселя, прошло около двух месяцев, и месяц с тех пор, как Дюбуа расплатился. Я ушла спать чуть ранее, чем обычно, в половине десятого, если быть точными. В то время у нас гостила моя тетя, ей не здоровилось, я читала ей и обмахивала ее веером, так что немного устала. Я сразу же уснула.
Я проснулась, сидя в кровати, часы в городе пробили 12. Я сосчитала удары. Когда колокол смолк, я скорее почувствовала, чем увидела, нечто за противомоскитной сеткой.
Неяркий ночник горел, как обычно, в дальнем углу комнаты, на моем бюро, поэтому клмнату можно было рассмотреть, даже через сетку.
Я неожиданно повернулась, поддавшись импульсу, и здесь, рядом с кроватью, увидела лицо, почти прижавшееся к сетке. Это было лицо мулата, я окаменела, не могла ничего сказать, и смотрела на Армана Дюбуа, глядевшего на меня со злобой, которую трудно вообразить. Взгляд притягивали губы – как у животного, мистер Кэневин – но более любопытным и более жутким казалось то, что лицо находилось на уровне кровати, щека могла касаться матраса. Мужчина должен был сидеть на полу, просунув ноги под кровать. Я попыталась закричать, но в горле пересохло. Вновь поддавшись импульсу, не имеющему объяснения, я бросилась навстречу лицу, резко отбросила сетку и посмотрела на него.
Мистер Кэневин, там ничего не было, но, двигаясь вперед, я заметила неясные очертания руки и плеча, вскоре исчезнувшие, это было очень странно! Словно по моему лицу, плечам и груди рассыпались горячие и жгучие капли. Чтобы то ни было, оно просто растворилось в воздухе, оно обожгло меня и исчезло.
Я полулежала, сжимая рукой противомоскитную сетку, оборванную мной. Сейчас здесь ничего не было – больше ничего. Я ощупала горло и лицо – все было в порядке, никаких ожогов.
Не знаю, как я смогла, но я выбралась из кровати и заглянула под нее. Мистер Кэневин, там ничего не было – ни человека, ни чего то еще. Я зажгла ночник и осмотрела комнату. Ничего. Жалюзи были закрыты, как обычно. Дверь закрыта. Не было никаких признаков того, что кто-то входил или выходил.
Я вернулась в кровать, убежденная, что это всего лишь сон. Я не могла уснуть, поэтому надела халат и пошла в столовую попить воды.
Вода стояла в высоких глиняных кувшинах с узкими горлышками рядом с дверью, ведущую на небольшую галерею, примыкавшую к дому сбоку. В этом углу, когда дул ветер, она сохранялась прохладной. Вы и сами это видели неоднократно.
Тогда на Сент-Мартине не было цеха по производству льда, и все хранили воду в кувшинах, которые ставили в продуваемых местах.
Я взяла стакан из буфета, наполнила его и попила. Я открыла дверь и несколько минут смотрела. Город был абсолютно тих в это время. Не было Луны, улицы были освещены, как обычно освещался Фредерикстед до появления электричества – штормовыми фонарями на углах (hurricane lanterns иногда Storm Lamps – фонарь типа “летучая мышь” или фонарь типа “молния”– примечание переводчика). На нашем углу фонарь горел ровно, за исключением воющей собаки где-то в городе, царила абсолютная тишина и покой, мистер Кэневин.
Я вернулась в кровать и мгновенно уснула. Во всяком случае, я не припоминаю ничего другого. Но вскоре я проснулась вторично. В этот раз я не сидела.
В моей спальне творились необычные дела. В самом центре комнаты стоял круглый стол красного дерева. Слева направо вокруг стола бегал козлик – я именно так это видела – он исчезал справа от стола, и появлялся слева. Я слышала цоканье его маленьких твердых копыт по сосновому полу. Время от времени этот приглушенный звук казался странным и пугающим, когда козлик пробегал по коврику, лежащему у стола. Я видела его большие сияющие глаза, похожие на зеленые луны, каждый раз, когда он появлялся слева.
Я зачарованно смотрела на это, и ужас медленно охватывал меня. Я думаю, я упала в обморок, последняя вещь, которую я почувствовала перед тем как лишиться чувств, и первая после того, как я пришла в себя, была полная тишина.
Я тряслась будто в приступе болотной лихорадки. Я дотянулась до халата и включила ночник. Я увидела, что дверь в спальню открыта, и пошла в столовую, так же, как ив первое пробуждение.
Я чувствовала себя некомфортно, дрожала и нервничала, как вы можете себе представить, но в соседней комнате спал мой муж, в другой комнате моя бедная старая тетушка, и это придавало мне смелости. Я знала, что муж никого не боялся, ни человека, ни чего-то другого, мистер Кэневин.
Я была более удручена, чем могла представить, когда увидела, что дверь, ведущая на маленькую галерею полуоткрыта, и я подумала, что козел мог просто войти в нее. Козлы и собаки, да и другие животные, даже свиньи, просто бродили по улицам, и Сент-Мартин в этом недалеко ушел от Сент-Круа.
Я посмеялась над собой и своими страхами, особенно над испугом перед танцем маленького козлика, закрыла дверь, вернулась в спальню, заперла и вторую дверь, после чего легла в кровать. Меня вновь разбудила собака, вывшая где-то в городе. Что же, судьбой предначертано, чтобы это была плохая ночь, мистер Кэневин. Я помню одну из проповедей моего мужа, в которой были слова “хорошего дня”. Я не помню, из какой части Библии она была взята, но я помню эти слова, да и всю проповедь тоже. Все, что произошло этой ночью, “плохой ночью”, было прямо противоположно, поэтому я вспоминаю события как “эту плохую ночь”.
Но это, мистер Кэневин, еще не все. Нет.
Я отметила, что когда я вернулась в постель снова, было начало второго. После первого пробуждения я проспала около часа. Я снова проснулась около пяти утра. Я отчетливо помнила, что закрыла дверь спальни и дверь на галерею. Жалюзи никто не касался, и они были закрыты.
Я проснулась с жутким ощущением зла и ужаса: будто я оказалась посреди враждебного мира, пытающегося меня уничтожить. Это было очень пугающее чувство: полной, неисправимой депрессии.
И это, прошедшее сквозь дверь моей спальни – сквозь дверь, мистер Кэневин, остававшуюся закрытой и замкнутой – оказалось Андре Дюбуа. Это был высокий, стройный человек, выглядевший выше и стройнее, чем обычно из-за того, что был одет в старомодную длинную и белую ночную сорочку, достигавшую его лодыжек. Он прошел, как я и сказала, через закрытую дверь, оказавшись прямо передо мной, и, мистер Кэневин, его лицо напоминало морды демонов ада.
Я полусидела, страшно испуганная, лишенная дара речи, окаменевшая от ужаса. Но когда я сумела сесть, Арман Дюбуа застыл. Он медленно продвигался вперед, выражение злобной ненависти на лице усиливалось, голова его медленно поворачивалась влево, ко мне. Человек прошел через стену моей спальни и исчез, мистер Кэневин.
Я кричала, снова и снова, Пласид выбил дверь, вбежал в комнату, а за его спиной я увидела испуганное лицо Жюли, и мою старую тетушку с платком, наброшенным на плечи.
Это последнее, что я запомнила. Я очнулась, когда совсем рассвело, после семи. Рядом со мной сидел доктор Дюшен, держа пальцами мое запястье и подсчитывая пульс. Придя в себя, я почувствовала сильный вкус бренди во рту.
Близкие убедили меня оставаться в кровати все утро, а доктор Дюшен запретил разговаривать. Я хотела рассказать мужу обо всем, что случилось ночью, но проснувшись в два часа пополудни, чтобы поесть, подумав, я решила не пересказывать ему то, что увидела и услышала прошлой ночью.
Нет, мистер Кэневин, мой дорогой муж никогда не услышал и не узнал, что привело к моему нервному срыву. После его смерти я рассказала все доктору Дюшену – он мне ничего не сказал. Как все доктора и священники Вест-Индии, он знал, что здесь иногда происходят очень странные вещи!
К счастью для нас, он шел мимо нашего дома и зашел, потому что увидел свет и услышал истерические рыдания Жюли. Доктор решил, что произошло что-то необычное и он может помочь.
Он возвращался домой из дома Армана Дюбуа. У Дюбуа в полночь случился приступ тропической лихорадки, и в пять утра он скончался, мистер Кэневин.
Позже доктор Дюшен сказал мне, что случай Дюбуа очень интересен с медицинской точки зрения. Он рассказал, что болезнь была необычной настолько. Наиболее странным было то, что в полночь Дюбуа впал в кому – был без сознания, вы знаете – и оставался в этом состоянии минуту или две.
– Очень необычно, – сказал доктор, – что после часа он затих и закрыл глаза, бредил, бормотал, бросался из стороны в сторону, как и все больные лихорадкой, но на лице появилось зловещее и пугающее выражение, он барабанил пальцами по своему запястью, звуки напоминали поступь бегущего животного, четвероногого животного.
Он умер, как я вам и говорила, около пяти, и в этот момент на его лице была самая страшная гримаса, которую доводилось видеть доктору Дюшену.
Доктор сказал, что Дюбуа содрогнулся, он назвал это rigor mortis (трупным окоченением), мистер Кэневин.
Доктор попытался описать произошедшее научными терминами и использовал слово – возможной связью смерти Дюбуа от странной болезни и его явлением мне. Это не “телепатия”, мистер Кэневин. Я надеюсь, я смогу припомнить слово, ускользающее из моей памяти, мистер Кэневин.
– Может “проекция”? – спросил я миссис Шайю.
– Я думаю, это именно оно, мистер Кэневин, – ответила собеседница, кивнув головой.

Перевод с английского Александра Печенкина

Advertisements

Tagged: ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: