Йожеф Иржи Коларж “Под Красным драконом”

JOSEF JIŚU KOLAR „Pod Czerwonym Smokiem” (U červeného draka) (1889)

Йожеф Иржи Коларж (9 февраля 1812 – 31 января 1895) чешский писатель, драматург, актер и переводчик.
Переводил на чешский Гомера, Шекспира и Шиллера. Автор пьес, романов, в том числе запрещенной в свое время пьесы “Смерть Жижки” и обвиняемой в излишнем романтизме “Пражском еврее”.

Из записок бедного художника

1

В конце ноября года Божьего 1780 после смерти императрицы Марии Терезы остроумный и популярный сын ее Йозеф без обряда коронации сел на чешском троне – я прибыл в Прагу, чтобы дать своей кисти совершенствоваться.
Я был беден как облезшая немецкая церковная мышь. Таких тогда множество потянулось в Чехию, чтобы отъесться. Я был вынужден снять дешевую комнату в старом доме на улице Святой Агнессы, идущей от собора святого Гаштала к монастырю клариссинок, который основала благословенная Агнесса, дочь чешского короля Отакара Пшемыслава Первого. Это очень интересная часть старого города, населенная бедняками, но завораживающая своей исторической и романтической атмосферой, дразнящей поэтическое воображение и настраивающая на нужный лад.
Я угнездился в уютной комнате под самой крышей. Стены моей скромной коморки завершались сводом с черепицей крыши, а посреди потолка шла главная балка крыши, уже хорошенько изъеденная червями.
У более длинной стены коморки стояла моя постель. Под окном – застекленным отверстием в крыше – я поставил столик с художественными инструментами и мольберт, сбоку стоял “желтый гроб”, сундук с одеждой, а шкафчик, в который я спрятал складной нож, жбан с водой и несколько книг, написанных прославленным чешским скульптором Яном Квирином, дополнял оснащение моего королевства.
Из окна открывался прекрасный вид над Влтавой на Замок с собором святого Вита.
Из своего дворца я наблюдал за котами и кошками, с большим достоинством прогуливающимися по краю желоба, или за аистами, несущими небольших лягушек своим птенцам. Голуби, кружившие над пропастью улицы, напоминали мне раскрытый веер.
Под вечер, когда колокола близлежащих костелов сзывали набожный люд к молитве, опершись локтями о подоконник, я вслушивался в этот печальный звук. Потом я наблюдал, как свет медленно разливается по окнам домов; как солидные мужчины сидят у порога своих жилищ, лениво выпуская дым из трубок, и говорят о повседневных делах или вспоминают военные подвиги; как крепкие женщины в подоткнутых цветастых юбках смеются и сплетничают возле колодца, и как парни, цепляющиеся к ним по дороге, выливают воду из кувшинов, а иногда и разбивают эти кувшины. Со временем темнота густела, исчезали тени, нетопыри и ночные насекомые вылетали в поисках пищи, улица умолкала, а затем и я растягивался на кровати, чтобы предаться приятным мечтам о лучшем будущем.
Старый торгаш Мойзес Мендельс хорошо знал дорогу к моему пристанищу, и всегда уверенно поднимался по крутым ступеням в мое гнездо. По крайней мере, раз в неделю, когда кончалось отмечание субботы, его продолговатая козлиная голова, покрытая
полинявшим и потрепанным париком, появлялась в дверях, и раздавался его заунывный шипящий голос:
– Пан Флориан, пан Флориан! У вас есть что-то новенькое?
Я отвечал ему:
– Там, черт бы его побрал! Проходи, старый козел! Я как раз закончил красивый пейзаж и готов продать его вам по обычной цене.
Его худая фигура шла под самую крышу, и счастливая улыбка появлялась на его лице.
Я вынужден признать, что Мендельс со мной никогда не торговался: не обращая внимания, сценка ли это из жизни, натюрморт или пейзаж, он платил мне 15 рейнских, чтобы потом перепродать картину за 50. Это был еврей с добрым сердцем.
Беззаботная жизнь пришлась мне по вкусу и мои надежды на лучшее росли с каждым днем, я надеялся скопить столько денег, чтобы существенно улучшить свою жизнь и использовать свой талант во имя высших целей.
Но одно странное происшествие на некоторое время умерило мой аппетит. Происшествие загадочное и таинственное, вызвавшее переполох во всей Праге.
Слева от дома, в котором я жил, располагалась старая придорожная корчма “Под красным драконом”, в ней часто останавливались крестьяне, прибывшие помолиться в знаменитые костелы святой Агнессы и святого Франциска, либо привезшие продукты на ярмарку.
Перед воротами корчмы всегда стояли несколько возов, груженных мешками и бочками, а крестьяне – собственники этого добра – прежде чем отправиться на рынки Старого или Нового города, подкреплялись здесь квартой пива или бокалом старочешского вина.
Главная вывеска корчмы, размещавшаяся посредине, отличалась особой формой. Это был треугольник с острыми углами, а обе внешние стороны имели зубья, как у пилы. Готические орнаменты виноградной лозы украшали окна двух этажей, а над окном посредине находился большой эркер, а под ним, между двумя головами рыцарей, находилась железная балка, на которой висел деревянный щит с намалеванным на нем красным драконом.
По странной прихоти судьбы прямо напротив стоял старый дом, который по характеру и конструкции – начиная от дубового порога и кончая печной трубой – был похож на корчму, как копия в старом кантонале и оригинал. Даже мельчайшие детали готических украшений были идентичны, с тем только отличием, что на железной балке под центральным окном висела вывеска с черной мадонной.
Сзади “Красный дракон” был огражден кирпичным забором. Дом “Под Черной Мадонной” имел идентичную ограду. Но из подворья корчмы тянулись тенистые ветви огромного каштана, крона которого дотягивалась до крыши, заслоняя вид во двор, в то время как двор дома напротив был виден, как на ладони.
В корчме “Под красным драконом” было шумно и весело, а в доме “Под Черной Мадонной” царила гробовая тишина. В “Под красным драконом” толпились разномастные посетители, некоторые падали, перебрав крепких напитков, другие пели. В “Под черной мадонной” не было ни души. И только один-два раза в день калитка этого дома открывалась с протяжным скрипом, и выпускала сгорбленную старуху с большой бородавкой на подбородке. Старуха несла на левом плече большую корзину, а стиснутым кулаком била себя в грудь.
Лицо этой женщины привлекло мое внимание выражением некой ядовитой злости. У старухи были маленькие глазки, крючковатый как у совы нос, желтые щеки, сморщенные как старый пергамент, лоб прикрывал старый чепец с двумя лентами, похожими на ослиные уши.
С бедер свисала бахрома длинной красной шали, которую сделали в Турции лет сто тому назад.
Ничего удивительно, что я набросал эту страшную фигуру в свое этюднике и, ведомый любопытством, хотел побольше узнать о старухе, понять, что она ищет в заброшенном доме.
Сначала я подумал, что это какая-то набожная старушка, делающая доброе дело. Как же я ошибался!
Однажды вечером я встретил ее на нашей улице. Я остановился и присмотрелся к ней. Она вдруг обернулась и прошила меня таким взглядом, что у меня нет слов для его описания, потом показала язык и скорчила безобразную рожу, и, склонив голову, исчезла в калитке дома “Под черной мадонной”, таща конец шали по земле.
– Что за жуткая ведьма! – сказал я себе. – Злая свихнувшаяся старуха. Такая никому добра не желает. Воистину, если уж я ей заинтересовался, то должен ее хотя бы нарисовать, а еврей Мендельс заплатит мне за портрет 15 рейнских.
Эта веселая мысль не улучшила мне расположения духа. Страшный взгляд все еще преследовал меня. Позже неоднократно, поднимаясь по ступеням в свое жилище, зацепившись за ступеньку, я пугался до дрожи, казалось, что старуха повесилась на моем плаще и старается стянуть меня вниз.
Я рассказал о встрече Мендельсу, но он не рассмеялся. Старик сказал вполне серьезно:
– Мастер Флориан, вам нужно быть очень осторожным, чтобы эта проклятая баба не накликала на вас беду. У нее мелкие, но очень острые зубки, такие белые, что даже неприлично в ее возрасте. Когда она появляется на улице, дети убегают как можно дальше, а жители наших кварталов зовут ее “нетопырицей”!
Эти слова меня удивили. Предостережения старого еврея я воспринял близко к сердцу и долго их обдумывал. Прошло несколько недель, я не встречал нетопырицы, и со мной не произошло ничего плохого. Мои страхи постепенно развеивались.
Давешняя веселость вновь вернулась ко мне, и я забыл о странной старухе.
Однажды вечером меня вырвал из сна необычный звук. Это было мягкое дрожание приятного на слух мелодического перелива, похожего на шелест листьев в лесу, когда их качает холодный вечерний ветер. Я долго прислушивался, глаза были широко раскрыты от изумления. Я задержал дыхание, чтобы не разрушить очарование момента. Я выглянул в окно и увидел два крыла, легко касающиеся стекла. Вначале я подумал, что это молодая летучая мышь, но затем в ярком лунном свете рассмотрел, что это крылья огромной ночной бабочки, которая – как нарисованная – распласталась на стекле, напоминая прозрачное кружево. Их трепетание временами было настолько быстрым, что взгляд его не мог уловить, а иногда становилось обычным, и тогда я видел бабочку во всей ее красе, с сеточкой мельчайших прожилок на крылышках.
Это чудесное явление растрогало меня. Я вообразил, будто какая-то эфирная сильфида, умиленная моим одиночеством, прилетела сюда, и эта мысль заставила меня расчувствоваться до слез.
– Успокойся, – прошептал я. – Успокойся, моя милая узница! Можешь мне доверять. Я не буду тебя удерживать против твоей воли. Возвращайся в небо, на свободу! – С этими словами я открыл окно и бабочка улетела.
Ночь была тихой. Миллиарды звезд мерцали в небесах. Я довольно долго стоял, пораженный этим прекрасным зрелищем, и пламенная молитва сама сорвалась с моих губ – я был поражен, увидев человека, висящего на железной балке под вывеской “Красного дракона”. У человека были всклоченные волосы, свесившиеся плечи, его огромная тень падала на середину улицы. Неподвижность этой фигуры в неярком лунном свете была жутковатой.
Я почувствовал, что язык онемел, а зубы стучат как в лихорадке. Я хотел закричать, но, ведомый предчувствием, посмотрел на противоположную стену и будто сквозь туман увидел злобную старуху, сидящую в объятьях какой-то огромной тени в окне дома “Под черной мадонной” и всматривающуюся в висельника с усмешкой сатанинского удовлетворения.
Моя тревога возросла, силы покинули меня, закружилась голова. Я едва дотащился до кровати и рухнул на нее почти бессознательно. Я не знаю, сколько времени был погружен в этот сон, похожий на смерть. Когда я проснулся и пришел в себя, был уже день. Влажный туман, вторгшийся в мое жилище, окропил мое лицо утренней росой. С улицы доносились возбужденные голоса, я подошел к окну, чтобы посмотреть, что происходит.
Бургомистр Старого города и несколько чиновников из городской управы входили в двери корчмы. Прибегали люди с соседних улиц, и смотрели на вывеску и железную балку, а затем уходили, задумчиво качая головами. Женщины и слуги из окрестных домов, метя улицы, издалека смотрели на корчму и громко сплетничали. Наконец-то чиновники вышли из здания, за ними шли несколько человек, тащившие носилки с телом висельника, прикрытым черной мантией. Процессия свернула налево, на улицу, идущую к больнице Милосердных братьев. За шествием бежала толпа детишек.
Уличный шум стихал. Окно на первом этаже “Красного дракона” было все еще открыто, и конец шнура, привязанного к железной балке, все еще покачивался на ветру. Значит, то, что я увидел ночью, не было сном! Я действительно видел большую бабочку, затем висельника, а потом злую старую каргу!
Тем утром ко мне снова пришел Мендельс. Он всунул в мое подкрышье свой длинный нос.
– Пан Флориан! – хрипло закричал торговец. – У вас есть что-то на продажу?
Я сидел, задумавшись, на единственном стуле, который у меня был, обхватив руками колени, и ничего не отвечал.
Мендельс, неприятно удивленный моим поведением, выкрикнул громче:
– Мастер Флориан! Мастер Флориан!
Потом он подошел и похлопал меня по спина:
– Что с вами?
– А, это вы, пан Мендельс?
– Ой-ой-ой. Ко всем чертям! Конечно, это я! Вы заболели?
– Почему? Просто задумался.
– О, мой Абрахам. А о чем задумались?
– О висельнике.
– Ой-йой-йой! – запричитал старый торговец.- Вы видели того несчастного молодого человека. Что за странное и непонятное дело! Это уже третий на том самом месте!
– Как это, третий?
– Ну так, так. Мне надо было заранее вас предостеречь. К счастью, еще есть время, придет и четвертый, пожелавший шагнуть за тремя предшественниками. Один, единственный шаг в пропасть и все…
Сказав это, Мендельс сел на край сундука, набил трубку, закурил и выпустил облако дыма в мою сторону.
– Скажу вам, мастер, – начал он свой рассказ, что я не из трусливых, но никогда бы не остановился в этой комнате в корчме “Под красным драконом”, даже за большие деньги. А если бы пришлось, то хотел бы повеситься в другом месте. Судите сами, мастер Флориан. Прошло уж девять месяцев с тех пор, как сюда приехал богатый торговец зерном из Градец Кралове. Он поселился в корчме “Под Красным Драконом”. Это был степенный, упитанный человек. Он заказал обильный ужин, ел и пил вволю, а потом попросил провести его в комнату. Это был третий номер, известный как “зеленая комната”. И что случилось? На следующее утро его нашли висящим на балке рядом с вывеской. Ну, что было, то было. Староста из Старого города все расследовал. Поскольку самоубийц не хоронят в освященной земле, то несчастного похоронили где-то за оградой кладбища. И что было дальше? Чудо из чудес! Где-то через шесть недель приехал офицер из Австрии. В кармане его лежал документ об увольнении из армии. Офицер очень радовался, что вскоре увидит родные места. Во время ужина он был весел, рассказывал о войне с турками и о том, что возвращается в поместье Тыницы, где намеревается поселиться и финансово помочь племяннице, собирающейся выйти замуж. После ужина он пошел в ту самую комнату, в которой раньше жил торговец из Градец Кралове. И что? Чудо из чудес! В ту же ночь стражник, в третий раз проходивший мимо “Красного дракона”, посмотрел вверх, когда закуривал трубку, и увидел что-то темное рядом с вывеской. Подняв фонарь повыше, он увидел висельника: офицера, с вытянутыми руками, с военной сумкой у шеи, будто бы покойник стоял по стойке “смирно”. Вновь самоубийцу похоронили за забором кладбища, а свидетельство о смерти отправили в восковую канцелярию. Второй случай вызвал переполох во всей Праге. Было проведено расследование, искали причины, но только убедились, что это самоубийство. Многие люди называли “Красного дракона” людоедом и настаивали, чтобы железную балку с вывеской сняли. Но владелец корчмы – старый Микулаш Буда – разозлился и даже слышать об этом не хотел. “Это железный стержень, – заявил Буда, – пристроил мой дед. Висящая на нем вывеска с красным драконом уже 150 лет переходит от отца к сыну. Этот штырь никому не мешает и не препятствует, даже возам, груженым сеном – она находится на высоте 30 футов. Кому она не нравится, кто не хочет ее видеть, пусть повернется спиной, тогда ее и не увидит”.
Прошло время, слухи улеглись. О происшествии стали забывать и несколько месяцев царил покой.
К несчастью, позавчера в дилижансе в “Красный дракон” приехал студент из Хрудима, который хотел вступить в монастырь цистерцианцев, что у площади святого Яна, и он тоже поселился в той самой комнате. Кто бы мог подумать, что богобоязненный молодой человек, который собирается стать священником и монахом, захочет повеситься на той же балке, что и толстый крестьянин и офицер в отставке? Мастер Флориан, мне эти три самоубийства кажутся очень подозрительными. Никто не докопался до истины, но кажется, что эти бедняги были вынуждены влезть в петлю.
– Хватит! Хватит! – закричал я. – Что за жуткие происшествия! Чую здесь происки какого-то злодея. Дело не в железной балке или “зеленой комнате”.
– Вы же не подозреваете бедного корчмаря, человека приличного, которого знает вся округа и вся Прага?
– Избави меня Бог, – ответил я, – от таких несправедливых суждений! Однако существуют, пан Мендельс, пропасти, в которые нельзя заглядывать, не рискуя жизнью.
– Как это верно, – поддакнул Мендельс, удивленный моей вспыльчивостью. – Лучше говорить о других вещах. Как там дела с пейзажем, который вы обещали?
Я показал ему картину, над окончанием которой как раз собирался поработать. Мы быстро сторговались. Мендельс, очень довольный, вскоре попрощался, а, сходя вниз по лестнице, напомнил мне, что не стоит думать о бедолаге-висельнике. Я бы охотно последовал его совету, но, когда Дьявол вмешивается в наши дела, легко может статься, что он запрыгнет нам на спину, и уже не скинешь его оттуда.
II

Сидя в своей комнате, я размышлял о происшествиях. У меня было предчувствие, что причина зла – старуха из дома “Под черной мадонной”. Только она могла задумать такое жуткое преступление, и только она могла его исполнить. Но вот, как она это сделала? Сама ли изобрела какую-то гнусную подлость, или помогали ей неведомые силы?
Я в задумчивости ходил из угла в угол своей скромной комнаты. Внутренний голос говорил мне: “Не напрасно небеса позволили тебе узреть нетопырицу, наблюдающую за смертными муками ее жертвы, не просто так душа молодого человека прилетела в твою комнату и разбудила тебя! Это не мог быть просто случай, Флориан! Бог избрал тебя для выполнения важной миссии. Если я ее не выполню, то буду бояться, что сам попаду в сети колдуньи. Может, именно в эту минуту она думает о тебе и готовится”.
Эти мысли неустанно преследовали меня много дней. Я не мог спать, работать, кисть выпадала из рук и – что еще хуже – неоднократно ловил себя на том, что с непонятной тоской смотрю на железную балку корчмы “Под красным драконом”.
Однажды, ведомый безудержным любопытством, я вышел вечером из своей комнаты и спрятался у дома старухи, рассчитывая раскрыть ее тайну.
Затем не было дня, чтобы я не отправлялся следить за старой ведьмой. Она была хитрой и так стреляла глазами, будто знала о моем присутствии, хотя и не поворачивала головы. Она вела себя как ни в чем не бывало: как хорошая, запасливая хозяйка бродила по овощному рынку, заходила в мясные лавки, и только временами ускоряла шаг, бормоча что-то непонятное.
Прошел целый месяц, на протяжении которого я занимался слежкой. Но не было никаких результатов.
“Что я должен уразуметь? – удрученно подумал я. – Ведьма знает о моих намерениях, она настороже и думает, что я попадусь в ее силки”.
Под напором сомнений и неуверенности, мыслей о том, что меня ожидает и что нужно сделать, чтобы избежать беды, я вдруг понял. Моя комната в подкрышье находилась над домом нетопырицы, но с той стороны окна не было. Ножом я тщательно выцарапал раствор между кирпичами и вынул один кирпич. Трудно выразить мою радость, когда увидел весь этот дом с его укромными уголками и подворьем как на ладони.
– Наконец-то, ты мерзкое отродье! – выкрикнул я. – Наконец-то я с тобой разделаюсь! Сейчас ты уже не исчезнешь, потому что через дыру в крыше все видно: я узнаю, кто к тебе приходит и кто уходит, что ты затеваешь каждый день. А ты и знать не будешь, что сверху за тобой наблюдает внимательный глаз. Я уж постараюсь тебе помешать.
Кирпич я вынул удачно, и теперь мог его доставать и вставлять на место.
Я был бдительным наблюдателем. Все свое внимание я направил на жуткий дом.
Поросшие мхом камни двора были покрыты грязными лужами. С одной стороны двора была зловонная калабаня, в которой плескались ропухи, а с другой – скользкие ступени, ведущие на веранду. На ее поручнях висело старое белье и древний сенник. На первом этаже слева был виден каменный слив для помоев – там была кухня, с правой были высокие окна, выходящие на улицу.
Отвратительный вид дополняли выщербленные горшки с увядшими растениями и кучи какого-то хлама.
Солнце заглядывало в этот хлев иногда и всего на несколько минут. Постоянным гостем двора была влажная тень, а солнце слабенькими лучами едва касалось трещинок стен, гниющих досок веранды и грязных штор на окнах. Воистину, это было гнездо нетопырей, и здесь злая старуха могла чувствовать себя вольготно.
Однажды, в этот день я только начал наблюдать, послышался скрип тяжелых ворот, и в них показалась старуха. Она возвращалась с рынка, неся свою тяжелую корзину. Женщина казалась уставшей. Держась рукой за поручни, она тяжело поднималась по ступенькам.
Был душный жаркий день – все ползающие и летающие насекомые выбрались из своих укрытий. Среди пыли клубились тучи мушек и комаров, жужжали осы, пели свои песни сверчки, пауки ждали жертв в своих сетях. Этот старый дом был наполнен жизнью. Но это была загробная жизнь, жизнь червей.
Ведьма прогуливалась по веранде, как свинья, которая чувствует себя как дома в своей грязи.
Старуха с четверть часа посидела в кухне, затем вышла, развесила что-то на поручнях, подмела ступеньки и бросила жмут соломы во двор. Затем она подняла голову и внимательно оглядела округу.
Наверное, какой-то дьявольский умысел воплощает, если проверяет, следит ли кто за ней. Не знаю, почему я испугался, но я поставил кирпич на место и прекратил подсматривание. На второй день мне показалось, что старуха успокоилась. Лучик солнца вторгся на веранду и осветил лицо старухи. Стремительным движением она поймала муху и забросила ее в тенета паука, угнездившегося под потолком.
В последующие шесть недель мне не удалось выяснить ничего, что помогло бы разоблачить ее происки. Она часами сидела на лавке, перебирая картошку, иногда развешивала белье, шила или штопала. В доме старухи всегда царила гробовая тишина.
У нее не было даже кота – милого спутника одиноких старых дев. Я даже не видел ни одного воробья, который присел бы на крышу ее дома, а пролетающие голуби быстро взмывали ввысь над ним. Казалось, что все эти немые создания боятся взгляда старухи и только паукам хорошо в таком обществе.
Терпение, с которым я подходил к наблюдениям, было удивительным. Меня ничто не утомляло, не делало равнодушным. При малейшем шелесте, я вынимал кирпич, а любопытство мое росло день ото дня, и подпитывалось некой непонятной тревогой.
Досточтимый Мендельс, приходя ко мне, сетовал:
– Ах, мастер Флориан, что с вами! На что вы тратите драгоценное время? Раньше вы еженедельно продавали мне картину, а сейчас уже месяц ничего! Ах, художественная натура! Права старая присказка: ленивый, как художник. Пока у вас есть пару медяков в кармане, даже пальцем не пошевелите. Предпочтете валяться на постели и спать.
Я почувствовал, что понемногу теряю терпение.
Все это наблюдение было напрасным, и я подумал, что может старуха вовсе не такая злая и опасная, как мне показалось. Пришла мысль, что своими беспочвенными подозрениями я ее оскорбил.
Однажды вечером, когда я размышлял обо всем этом, наблюдая за соседним двором, я неожиданно стал свидетелем странного происшествия. Я увидел старуху, торопливо идущую по веранде. Она была не такой, как всегда: тело распрямилось, голова поднята вверх, челюсти сжаты, глаза пылают. Она шла широкими шагами, а космы ее седых взъерошенных волос развевались на ветру как мышиные хвостики.
“Ага, – сказал я себе. – Будь внимательнее, происходит что-то необычное”.
Вскоре ночные тени окутали соседний дом, умолк уличный шум и в окрестностях воцарилась гробовая тишина. Я решил тоже пойти спать.
Но, когда я выглянул в окно, увидел освещенное окно на первом этаже корчмы. Какой-то путешественник поселился в комнате висельников.
Во мне ожили подозрения и я понял, почему старуха оживилась. Почуяла добычу!
Этой ночью я не уснул. Матрас меня колол, я слышал, как мыши носятся по крыше. Я забеспокоился, встал и подошел к окну. Прислушался. Свет в корчме уже погасили. Мне показалось – не знаю, во сне или наяву – что вижу старую каргу, притаившуюся возле окна.
Ночь прошла, утренняя роса увлажнила мое окно. Околица потихоньку оживала, а из лавок и мастерских доносился нарастающий гул. Измученный ночным бдением, я вновь задремал, но в восемь уже приступил к наблюдению. И увидел, что старуха также провела бессонную ночь. Когда она вышла на веранду, увидел ее посиневшее лицо. На ней была только рубашка и шерстяная кофта, несколько прядей седых волос спадали прямо на плечи.
В сонной задумчивости она посмотрела на крышу моего дома, но ее мысли были где-то далеко. Вдруг она сняла тапки, сошла вниз, наверное, чтобы проверить, закрыты ли двери. Через минуту старуха вернулась. Она очень спешила и даже перепрыгивала через несколько ступеней. Она исчезла в доме, и вскоре послышался шум, будто открывали, а затем закрывали крышку большого гроба. Когда старуха вновь появилась на веранде, то тащила за собой куклу в человеческий рост, наряженную в одежду бедного студента из Хрудима, приехавшего в Прагу для поступления в монастырь.
Старуха повесила куклу на балке над верандой и, сойдя вниз, любовалась этой картиной. Ее грудь сотрясал хриплый дьявольский хохот.
У ворот дома раздались крики.
Старуха испуганно вскочила, сорвала куклу с крюка и спрятала ее в комнате, затем вернулась и, перегнувшись через поручни веранды, вслушивалась в уличный шум. Вопли удалялись – это грохотал уезжающий воз – и старуха стала спокойно дышать. Однако было заметно – она боится.
Вскоре она скрылась в доме, и я вновь услышал звук открывания и закрывания гроба. Это происшествие подкинуло мне пищу для размышления. Что могла означать эта кукла? Это была всего лишь кукла с восковой маской: манекен, который иногда используется для развешивания одежды или ткани…
Я решил быть более осторожным, чем ранее.
Рано утром на следующий день нетопырица вышла из дома со своей большой корзиной. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом. Соседка вновь производила впечатление почтенной старушки, семенящей мелкими шажками. Но время от времени она осторожно оглядывалась, чтобы посмотреть, никто ли не следит за ней.
Ее не было пять долгих часов. Моя нетерпеливость дала о себе знать, и время тянулось чрезвычайно медленно. К тому же, солнце раскалило крышу моей коморки.
Я часто менял позицию для наблюдения, наблюдая через дыры в крыше за двором старухи, а через окно – за корчмой.
И тогда я увидел почтенного человека, жившего в комнате висельников. Это был обеспеченный провинциал, как выяснилось позже – пивовар из Будейовиц. Одет он был в голубой сюртук с золотыми пуговицами, красный бархатный жилет и большую треуголку. Он стоял у окна в своей комнате, неспешно покуривая трубку, не подозревая, что с ним может стрястись несчастье. Мне хотелось закричать: “Человек, берегись, чтобы ведьма из дома напротив не навредила тебе” – но он бы меня не услышал.
В два часа пополудни старуха вернулась. Я услышал скрип калитки. Она была одна, вошла во двор и уселась на нижнюю ступеньку. Старуха поставила перед собой большую корзину и достала из нее несколько пучков разной зелени и овощей, а затем… красный жилет, треуголку, голубой сюртук с золотыми пуговицами, брюки и пару белых шерстяных носков – одежду, очень похожую на ту, что носил пивовар из Будейовиц.
Я стоял как загипнотизированный. Красные круги летали перед моими глазами. Я припомнил рассказы о пропастях, манящих человека, о колодцах, что нужно засыпать, потому что в них часто прыгают люди, о деревьях, что необходимо срубить, чтобы на их ветвях не болтались самоубийцы. И я увидел перед глазами картины разнообразных преступлений и разбоев. Я успел подумать об удивительной заразительности примера, например, мы зеваем, если кто-то другой зевает. От страха волосы встали дыбом.
Как произошло, что нетопырица – эта гадкая, старая карга – открыла этот закон природы, закон подобия? Откуда у нее средства добывать все, что нужно для ее кровожадных планов?
Я не мог разгадать эту тайну, это было выше моих сил. Я сумел упорядочить мысли и пришел к выводу, что хватит размышлений, я должен использовать этот закон против жестокой преступницы и покарать каргу ее же оружием. Столько невинных жертв взывали о мести!
Я составил план и отправился в город, чтобы приобрести все необходимое для его реализации. Я прошелся по лавчонкам старьевщиков на еврейском рынке возле костела Святого Гавла и в Еврейском квартале. Я нашел все необходимое, и ближе к вечеру я пришел в корчму “Под красным драконом”, неся под мышкой большой узел.
С Микулашем Будой, владельцем корчмы, мы были знакомы уже давно. Я когда-то писал портрет его жены – обладательницы обильных форм.
– А, пан Флориан! – Выкрикнул Буда, пожимая мне руку. – Садитесь! Что за подарок судьбы прислал вас к нам? Чему я обязан за это счастье?
– Жорогой пан Буда, – ответил я, – очень хочу провести ночь в той комнате. – ЯЧ указал рукой на “зеленую комнату”.
Хозяин посмотрел на меня с подозрением и закашлялся.
– Не переживайте, – весело добавил я. – Я не собираюсь вешаться.
– Это хорошо, я рад, – ответил Буда. – Правду говоря, ваше желание меня испугало. Потеря такого художника, как вы, была бы настоящим горем… Но скажите, когда вы хотите снять комнату?
– На сегодняшнюю ночь.
– Это невозможно. Она занята. – ответил хозяин корчмы.
– Можете туда въехать хоть сейчас, – раздался громкий голос из-за наших спин. – Не хочу оставаться в этой дыре!
Мы резко обернулись. Это был пивовар из Будейовиц в треуголке и голубом сюртуке с золотыми пуговицами. Он нес свой багаж на веревке, переброшенной через плечо. В корчме пивовар узнал о трех повесившихся, и его трясло от возмущения.
– Такую комнату, как эта, – орал он, – такие комнаты надо выжечь огнем. Размещать там постояльцев – это убийство. Спланированное преступление! Вы заслуживаете быть повешенным!
– Прошу вас успокоиться, любезный господин, – мягко сказал Буда. – Если меня не подводит зрение, вы прекрасно выспались и проснулись вполне здоровым.
– Ну, да, – ответил компаньон пивовара. – Только потому, что молился перед сном. Если бы не сделал этого, нечистый наверняка бы меня вздернул.
После этих слов оба вышли из корчмы, на прощание перекрестившись.
– Ну вот, – сказал Буда, с сожалением глядя вслед уходящим. – Номер свободен, но умоляю, не наделайте нам неприятностей.
– Избави Бог, пан Буда, – ответил я спокойно, пожимая его руку. – Наоборот, я хочу отвести зло.
Я отдал сверток служащей, а сам сел внизу – в зале для гостей, чтобы подкрепить решимость глотком доброго вина. Я был спокоен. Мне уже давно не было так хорошо и легко на душе. После стольких дней мучений и беспокойства, сомнений и домыслов, горизонт наконец-то прояснился. Я приближался к цели, уверенный, что какая-то могущественная сила протянула мне руку помощи.
Когда пришло время закрытия корчмы, и слуга попросил гостей удалиться, поднялся и я. Я позвал Барушку, чтобы проводила меня в “зеленую комнату”, что она и сделала, шагая передо мной с зажженной свечой. Мы поднялись на второй этаж.
Барушка, указав на двери, грустно прошептала:
– Вот эта комната! – А потом она быстро сбежала по ступенькам, будто испугавшись.
Я открыл двери и вошел. Это был обычный номер, как во многих корчмах – низкий потолок, высокая кровать, необходимая мебель, зеркало. Я осмотрел помещение и подошел к окну.
Напротив, у нетопырицы, не было ничего видно, только в углу в глубине дома мигал огонек ночника.
– А теперь к делу, – прошептал я. – У меня немного времени и нужно его с толком использовать. – Сказав это, я задернул штору.
Я развязал узелок с купленными на рынке вещами и стал поочередно доставать: сначала чепец с длинными кружевными завязками и двумя вставками, напоминающими ослиные уши или крылья летучей мыши. Я тут же надел его себе на голову.
Затем я расставил свечи перед зеркалом, достал коробку с гримом, и начал рисовать на лице синие круги и старушечьи морщины. Я хорошо запомнил черты лица старой карги. На это ушло не меньше часа. Когда я одел платье и набросил длинную красную шаль – посмотрел в зеркало и задрожал от страха. На меня смотрела старая ведьма.
Сторож оповестил “11 часов”.
Я поспешно стал одевать куклу, которую принес с собой. Я нарядил ее в одежду, похожую на ту, что носила старуха, приладил маску с лицом ведьмы и открыл шторы.
Я понимал, что меня уже ничто не удивит, ведь знал намерения ведьмы, мне удалось раскрыть ее дьявольские происки и всякие штучки, но все равно было тревожно.
Неподвижный свет, увиденный мной в доме напротив, вырвал из тьмы куклу пивовара из Будейовиц, стоявшую на коленях у кровати. Голова в треуголке склонилась на грудь, руки свисали вдоль тела – вся фигура олицетворяла отчаяние.
Тени, отбрасываемые с дьявольским коварством, позволяли рассмотреть лишь контуры тела: из полумрака виднелся только фрагмент красного сюртука и блестящие пуговицы.
Гробовая ночная тишина, неподвижность этой пугающей сцены действовали на психику, и даже я, готовый к выходкам ведьмы, дрожал как осиновый лист. Чтобы было с бедным будейовицким пивоваром, если бы он ночевал в этой комнате? Видя жуткую картину, наверняка бы утратил волю, а тяга к подражанию доделала бы все остальное.
Едва я отодвинул штору, то увидел старую каргу, дежурящую у окна. Она не могла меня видеть.
Я медленно открыл окно, окно напротив также отворилось. Кукла пивовара начала к нему приближаться. Я тоже приближался к окну и, взяв в одну руку свечу, второй раскрыл окно во всю ширь.
Ведьма и я встретились лицом к лицу, наши взгляды встретились, и мы оба испугались. Старуха от ужаса выпустила из рук куклу.
Она подняла палец, я поступил также. Она потрясла подбородком, и я тоже. Тяжело дыша, она наклонилась из окна, и я наклонился. У меня нет слов, чтобы передать ужас этой сцены. Всей дикости, бешенной одержимости и безумия! Это была схватка двух стихий, двух разумов, двух душ, стремящихся истребить друг друга.
В этой схватке преимущество было на моей стороне, потому что вместе со мной сражались души трех загубленных жертв.
Я повторял все движения карги, затем достал веревку, один конец которой привязал к железной балке.
Старуха отвела взгляд, ее зубы стучали, а когда я второй конец шнура обвязал вокруг своей шеи, она затряслась.
– Нет! Никогда! Нет! – Хрипло закричала она. Я с равнодушием палача продолжил казнь.
– Сумасшедшая баба! Нет! – она кричала с все большим страхом. Против собственной воли старуха стала на подоконник и схватилась за железную балку.
Я не дал ей опомниться, задул свечу и скрутился как человек, собирающийся выпрыгнуть в окно, схватил куклу, одетую как старая ведьма, снял шнур со своей шеи и, набросив петлю на шею куклы, вытолкнул ту из окна.
На улице раздался страшный крик. После этого наступила гробовая тишина. Я молча прислушивался, пот стекал с моего лба. Прошло, наверное, четверть часа.
Где-то далеко на улице разносилась песня сторожа:
“Уж двенадцать на часах, все идите спать”.
– Вот оно! Вот справедливое наказание! – Я тяжело вздохнул. – Смерть трех невинных жертв отмщена. Прости меня, Боже!
В пять минут первого я увидел старую ведьму, выпрыгнувшую из окна и качавшую на веревке под вывеской “Черной Мадонны”. Я увидел ее последние судороги, потому что Луна вышла из-за облаков и осветила мертвое тело старой карги.
Она умерла так же, как и бедный студент из Хрудима.
Утром по Праге разнеслась весть, что набожная старушка, владелица дома “Под черной мадонной”, повесилась нынешней ночью.

Перевод с польского Александра Печенкина

 

Advertisements

Tagged: ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: