Йожеф Мюльднер “Петр”

Josef Müldner – Piotr

Йожеф Мюльднер (1880 – 1954) чешский ученый, профессор и писатель. Автор сказок, после первой мировой войны написал несколько романов на социальную тему. Автор ряда научных работ. Его перу принадлежит фантастический роман “Преступление доктора Модрана” (1922).
Рассказ “Петр” опубликован в польской антологии ” Czas i śmierć: Antologia czeskich opowiadań grozy z XIX i początków XX wieku”(1989), и чешской антологии “Čas a smrt – Tajemné příběhy”(1970)

 
Прием окончен.
Осталось только несколько знакомых, обычно уходивших последними. Бывают минуты, когда после ухода гостей кажется, что свет – в действительности горевший так же, как и раньше – будто бы угасает под напором мрака. Когда мы сидим в кругу близких, ощущая невыразимую потребность в сближении и доверии; когда видим, что лица, раскрасневшиеся от споров, веселья, дыма, вина, вдруг застывают, и мы уже не знаем, какое из окон надлежит закрыть, чтобы спастись от этого таинственного порыва. Когда хотелось бы поговорить, но боязнь быть непонятым и замешательство удерживают нас.
Наши вопросы и ответы остаются невысказанными.
Такая минута странного беспокойства и холода выпала на нашу долю. Мы сидели в гнетущем молчании. Близкие приятели – и не могли перекинуться ни словом. Только беспокойные взгляды были красноречивы.
Я не знаю, насколько затянулось это проклятое молчание. Минуту? Вечность?
Ощущение реальности улетучилось. Я вырвался из той душной атмосферы, когда хозяйка прервала тишину, предлагая Ивану рассказать обещанную историю.
Он сидел, опустив взгляд, будто бы прикованный к стулу.
Наконец он приступил к рассказу:
– Моя история не из веселых, – нехотя произнес он, намекая, что и жизнь – штука невеселая. – Произошла она, когда я был вынужден оставить город и жить в деревне, в такие моменты отдаленность от цивилизации приводит к тому, что мы можем поверить в чудо.
Была осень, уже собрали урожай, и на этих голых стернях я понял весь трагизм нашего существования. Жизнь казалась пустой и монотонной, а ветер, гуляющий по пустому жнивью, укреплял это ощущение. Поэтому я с беспокойным напряжением отсчитывал дни и часы…
Все чаще я настолько погружался в себя, будто бы становился лицом к лицу с собственным естеством, осознавая безнадежность всего: осени и молодости. С ужасом я убегал из полей, ища легкомысленных и не слишком эгоистичных людей, которые захотели бы понять причины моего поведения.
Но найти ЧЕЛОВЕКА нелегко.
У каждого было определенное занятие, исполняемое с механическим равнодушием и скрупулезностью. Каждый не был готов к моим откровенным излияниям. Я отчаялся и уже утратил надежду.
Это было в то время, когда часто и горько смеялся я над теми счастливцами, что считают солидарность проявлением интеллигентности и прогресса. Там же я научился расценивать необходимость солидарности признаком слабости, а прогрессом, ежели считать прогрессом осознание собственной эфемерности и незначительности, – не демонстрировать эту необходимость сближения.
И в этот период я встретил Петра.
Я удивляюсь, почему это не случилось раньше: он батрачил в поместье уже давно. Никто ничего не мог о нем рассказать, никто не знал его фамилии, никто не задумывался, откуда он появился.
Эти вопросы полагались излишними. Он был настоящей загадкой для всех, но только до определенной степени: никто не стремился ее разгадать. У него было бледное лицо с короткой щетинистой бородой, скрывавшей все признаки возраста, ему можно было дать как 50 лет, так и 30. Каждый мог решить сам.
Он говорил немного и на работе не горел. Петр часто впадал в глубокую меланхолию, кажущуюся бездумной. Но так как он работал в поместье давно, на это закрывали глаза. Иногда я слышал интересные рассказы о его жизни. Поскольку каждый из рассказчиков рано или поздно утверждал, что Петр полоумный, меня он интересовал вдвое больше. В конце концов, я приблизился к нему в том месте, где найти его было проще всего – в сарае.
Несомненно, я не назвал бы наши взаимоотношения приятельскими, если бы не произошло то, что должно было произойти. Наверное, я бы забыл о Петре, но смерть сближает, делает приятелем даже бывшего соперника. А мы не были неприятелями! В нас обоих было нечто, связавшее накрепко – страх перед одиночеством.
Я знал, что он боится одиночества. Петр общался только с конями и только с ними чувствовал себя уверенно.
Я приметил, что во время наших разговоров он всегда старался держаться поближе к коням, отступая к ним будто непроизвольно или находя какой-то предлог. Когда Петр гладил шерсть животного, он обретал спокойствие и лицо его светлело. В деревне, среди людей, он вел себя странно: боялся шелеста, причина которого была неясна, были слова, выводившие его из себя, а глаза его становились безумными от беспокойства. В такие минуты бедолага старался сосредоточить внимание на коне. На своем коне. Петра часто называли недоумком.
Я и сейчас вижу, как Петр задрожал всем телом, услышал глухой лай собаки. Он окаменел, а на лице отразилось необычное замешательство.
– Это он, – загадочно сказал Петр, глядя в сторону, откуда доносился звук.
– Кто?
– Пес. Черный пес! Вы его знаете?
– Нет, – с усмешкой ответил я.
Но Петр, не обращая внимания на мои слова, продолжил, говоря будто сам с собой:
– Он злой, очень злой. Выберет человека, приманит его и убьет. Он знает, где закопаны клады, и стережет их… Я встретил его много лет назад… очень давно, на горе… на Камне. Он остановился возле меня и стал разгребать землю. Я увидел, как там что-то поблескивает и собрался нагнуться за ним, но пес укусил меня за руку. Посмотрите… остались шрамы… Мое счастье там было, мое счастье, но он не позволил мне к нему прикоснуться, хотя я был так близко. Мое счастье…
Насколько я помню, это была его самая длинная и наименее нелепая речь из тех, что я слышал. Он часто говорил хаотично и бессвязно. О Черном Псе Петр больше не упоминал. Он часто сосредотачивался на незначительных деталях, потеряв целостность картины.
Когда я во время одной из наших бесед посмотрел на Петра, то увидел, что он с хитрой усмешкой присматривается к цепочке моих часов.
– Тебе нравится? – сердечно спросил я.
– Конечно. Это же каждый видит! – рассмеялся Петр.
Я понял, что он вообще не слышал моего вопроса.
– Что каждый видит, Петр?
– Что видит? – выкрикнул Петр, так сосредоточенно посмотрев на меня, что мне стало не по себе. – Что видит? Что у тебя дыра. Здесь. – И, указывая на мою грудь, выкрикнул: – У вас нет сердца! Дырявый!
– Сердца? – удивленно спросил я.
Петр с наибольшим пренебрежением, на которое была способна его больная душа, посмотрел на брелок в форме сердца.
– Откуда у вас сердце, – немного успокоившись, добавил он, – если оно висит на цепочке?
Его мрачный хриплый голос перешел в еще более мерзкий спазматический шепот.
Я не заметил, когда он ушел. Я долго стоял и молчал, а когда оглянулся, Петра уже не было.
Я с удовлетворением отметил, что стал присматриваться к странному поведению Петра, дни в семейном поместье стали идти быстрее.
Вечера становились все дольше. Я уже собирался уезжать, но неожиданное происшествие заставило меня задержаться.
Был туманный осенний день. Туман, все утро лежавший на полях, еще не полностью рассеялся. Серое облачное небо тяжело и гнетуще нависало над землей. Я помню этот неприятный день, будто бы это все произошло сегодня.
Петр, как обычно, вышел на дорогу, чтобы оценить погоду, ведь ему после обеда нужно было идти на пастбище, и как обычно задержался перед низкими деревянными воротами. Я не впервые увидел, как он хитро усмехается при этом. Ощущая беспокойство, он становился еще более замкнутым и неразговорчивым, и хотя во многих случаях его настроение вскоре улучшалось, по крайней мере, в моем присутствии, в этот раз я не смог благотворно повлиять на своего приятеля.
Он прошел в открытые ворота и засмотрелся на острый длинный бретнал (строительный гвоздь с большой плоской шляпкой – примечание переводчика), торчавший из верхней балки, и на котором когда-то висела освященная икона, повешенная моей матерью после переезда в имение.
Может быть в день моего зачатия..
И икона исчезла. Мне сказали, что Петр ее куда-то унес. Но, поскольку его считали полоумным, дело забылось.
После обычной процедуры Петр вернулся в пристройки, выгнал коней, вскочил на свою любимую каштанку и поехал в направлении дальнего пастбища”.
Рассказчик умолк. Он уставился на огонь в камине, стараясь припомнить все, что тогда произошло. Только тиканье часов нарушало тишину в салоне. Мы все мысленно были в другом месте.
– Оставшаяся часть моего рассказа – это полусон, очень часто посещавший меня во время болезни. Полусон, полуреальность, относящаяся к трагическому финалу истории Петра и к происшествия, приведшим к нему. Тогда я в последний раз видел Петра… живого и невредимого. Я так хорошо изучил его психику, что вряд ли ошибусь, описывая происшествие, свидетелем которого я не был.
Я часто видел Петра, выезжающего из ворот. Выехал, осмотрелся и сгорбился, полностью положившись на волю животного. Он ехал неспешно, не мешал коням, которые довольно ржали, иногда наклоняя к траве свои морды. Петр предоставлял им полную свободу. Сидел сгорбленный и сонный на своей каштанке, и время от времени отрывался от своих мыслей. Увидев, что все стадо идет за ним в долину, Петр успокаивался и вновь подремывал. Он ехал все дальше и дальше, следуя за своими мыслями. Пастух поддался силе, действующей временами на долгих монотонных переходах, и отбивает охоту следовать дальше, к намеченной цели. Нечто таинственное, превращающее обычные пустоши в подобие волшебных стран, а ночью освещают проселочные дороги огоньками. Что-то, с чем бесполезно бороться, и что можно назвать причудами судьбы.
Было поздно, когда Петр остановился и подумал о возвращении. Он вышел из задумчивости.
Испуг и угроза, которые он вдруг почувствовал, вынудили его принять быстрое решение. Петр развернул каштанку и поехал в сторону оврага. Кони, изнывающие от нетерпения после слишком длинного отдыха, пошли быстрее, понимая погонщика. Смеркалось, а стальное небо все сужало горизонт. Туман зловеще сгущался, он был единственно возможным дополнением этого пустого жнивья.
Петр пустил каштанку рысью, и вскоре ритмичный бой десятков копыт нарушил туманную тишину. В отдалении он увидел заросли, покрывающие склон оврага. До дома было около часа езды.
Обеспокоенный пастух, подгонял свое немногочисленное стадо, но приблизившись к зарослям, кони остановились и дико заржали. Петр понял их беспокойство. Его сотрясала дрожь, на лбу выступил холодный пот. Пастух почувствовал, как каштанка трясется от страха.
Напрасно он пытался заставить коней тронуться с места. В предчувствии чего-то ужасного он уставился на кусты.
Два фосфоресцирующих, горящих как угли глаза уставились на него из зарослей. У Петра потемнело в глазах, он согнулся и прижался к шее лошади. Он знал, что стоит перед тем, чего больше всего боялся, и о чем так много слышал: перед Черным Псом.
Чудовище готовилось к прыжку. Испуганный Петр закричал. Каштанка понеслась галопом.
Боль в руке и ноге вырвал пастуха из оцепенения. Он открыл глаза и услышал за спиной дружный топот копыт по влажной земле. Петр вдруг почувствовал что-то теплое на ладони: кровь лошади, которой он впился ногтями в шею, медленно текла по его руке.
В ту секунду, когда повинуясь предчувствию, он собирался оглянуться, его встряхнул звук тяжело падающего тела. Он слышал как кони, один за другим, становятся жертвами хищника. Мысль, что дойдет черед и до него, хлестнула Петра с ужасающей силой. Каштанка летела как на крыльях. Она осталась одна. Ее конец был близок, но лошадь сумела ускориться. Преследователь до нее еще не добрался.
Наступила ночь, безлунная и беззвездная, когда они добрались до перекрестка. Дома мелькали у Петра перед глазами – один, второй, третий. Он хотел закричать, разбудить людей, но через стиснутое горло не вырвался ни один звук.
Топот за его спиной нарастал. Петр ощущал жар зеленых сверкающих глаз и ждал, что сейчас острые клыки вцепятся в его тело. Он был уже полумертв, когда перед ним мелькнули деревянные ворота, но у него не было времени склонить голову. Резкий удар сбросил человека с лошади. Через открытые ворота во двор вбежала покрытая пеной и шатающаяся каштанка.
В поместье уже все спали. Нас не удивило, что Петр припозднился. Но утром все были поражены, когда буфетчик утром сообщил, что мертвая лошадь лежит перед пустой конюшней.
Началась суматоха и расспросы о Петре. Его нигде не было.
Я первый вышел за ворота поместья на дорогу. Я потерял сознание от жуткого зрелища. Разорванное, в некоторых местах обглоданное до костей тело Петра лежало перед воротами. Головы не было.
Когда я пришел в себя и вновь обрел способность мыслить, посмотрел вверх, следя за струйками крови. На гвозде над воротами висела голова Петра с окровавленными волосами, лицом к бревну.
После долгого приступа лихорадки и слабости я смог подняться с кровати. И уехал из своего поместья в город, который также способен убить, но делает он это не столь запоминающимся способом”.

 

Перевел с польского Александр Печенкин

Advertisements

Tagged: ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: