Френсис Стивенс “Цитадель страха” главы 24-25

 

 

Глава 24  Одинокий путешественник

Через неровное пустое поле в трех километрах от Ундина спотыкаясь и тяжело дыша двигалась под равнодушными звездами темная фигура. Раз или два она упала между рядами высохшей кукурузной стерни.  Кто-то мог бы подумать, что это заблудившийся ребенок, потерявшийся в ночи, но фигура была слишком высока, слишком стройна и грациозна под черным убранством.

Это была измученная, но доблестная женщина, зашедшая так далеко, всю дорогу проделав пешком. Тлапалланские галеры были единственным видом транспорта, известным ей, а во время долгого страшного путешествия по чужому миру она сумела научиться немногому, поскольку все время была в заключении у своих врагов.

Но у детей Тлапаллан были определенные преимущества, дарованные им от рождения. Ни один почтовый голубь не добрался бы до цели более уверенно, чем эта худая, измученная фигура, спотыкающаяся на стерне.

Ночь уже не была такой тихой, как раньше. Поднялся ветер. Его резкие порывы напоминали дыхание невидимого гиганта.

Длинный плащ хлопал на ветру и обвивался вокруг уставших ног, затрудняя движение.

С одной стороны в отдалении был виден свет с фермы, частью которой являлось и это поле. Дом, похожий на дворец, был полон цветов, света и смеющихся людей, поскольку хозяева устраивали большой прием.

Укутанная в плащ фигура не была в числе приглашенных. В отчаянной спешке она брела куда глаза глядят, и была так же равнодушна к толпе веселых людей в отдаленном доме, как звезды были равнодушны к ней.

 

Глава 25 Белая лапа зверя

– И так,- сказал Кеннеди, – сходя с ума из-за девушки и убежденный в том, что мой ум заслуживает признания, Марко, точнее Маркосума, будем называть его полным именем, выдал мне несколько секретов, оказавшихся бесценными. Он хотел, чтобы я ему помог заполучить ее! Если бы я мог получить подобную власть над жрецами других братств, мир уже лежал бы у моих ног, но он еще только будет там лежать! Поверь мне, дружище Бутс, могущественнейший из богов Тлаппалана не имел там своего храма, его даже не узнали. Даже я был слеп какое-то время!

О`Хара понял, что задумавшись, он упустил часть очень интересного рассказа.

– Не понимаю, -сказал он.

– И я не понимал поначалу. Помнишь, в каком я был состоянии, когда звал тебя той ночью, когда тебя отпустили, а меня заточили? Я видел такое, что поразило бы любого. Я видел перемены…но об этом я расскажу позже. Поверь мне, еще до сегодняшнего утра ты разгадаешь эту “тайну”. Возвращаясь к существу дела,  должен признаться, что был такой момент, когда я очень боялся…боялся этого аляповатого камня и золотых статуй. Я! А старый Топильцен… Ты помнишь Топильцена? Он был главным жрецом этого куска булыжника. –  Кеннеди пренебрежительно кивнул в сторону статуи Накок-Яотля. – Это тот, которого вышвырнули за борт. За что я едва не поплатился жизнью, только предназначением, о котором ты узнаешь прежде, чем я с тобой закончу.

В словах этого человека была часто повторяемая и потому особо неприятная угроза, но Колин убедился, что особого впечатления она на него не производит. Омерзительное неестественное болото, гнусные твари и упырьи глаза были достаточно пугающими. Воплощения всевозможного зла, упрятанные под черным балдахином это ничто иное, как горячечные кошмары. Самозваный “Повелитель страха”, в общем, страшным не был. Он так же был неуместен в данном окружении, как запятнанный резиновый фартук на золотом кугуаре или куча мусора в золотом ларце. Черный божок на подиуме и гоблины в трясине были отвратительными и страшными. Кеннеди был отвратительным, но вызывал лишь презрение. Он был мелкой дешевкой, всего лишь оболочкой, пустой за исключением мелочного эгоизма и злобности.

Глядя ему в глаза, Колин удивлялся, ведь еще недавно ему казалось, что за круглыми стекляшками таится демонический взгляд, подобный взгляду болотного чудовища.

– Я хотел бы, – спокойно сказал ирландец, – если это для вас все равно не имеет значения, мистер Кеннеди, чтобы вы мне все рассказали и покончили с этим.

– Хотел бы, а? Если бы ты знал, что тебя ожидает в конце. Ну да ладно. Старому Топильцену было видение, будто его бог хочет, чтобы я стал слугой при храме. Чертовски удачное видение для меня. Я уже сказал, что поначалу дал волю воображению. Я подметал, таскал тяжести, делал всякую грязную работу и трясся от страха! Я! Пока не воспользовался разумом и не вспомнил, что события в материальном мире имеют материальные причины, и не увидел настоящего бога, притаившегося в тени фальшивого идола.

– Вы не производите впечатление религиозного человека, – задумчиво произнес пленник.

– Глупец, я не того имею ввиду, о ком ты подумал! Бог, о котором я говорю,. это единственный бог, обладающий настоящим могуществом, известный этому миру. Я говорю о науке! Эти жрецы знали множество тайн, перенятых ими у науки и приписанных Тонатиу, Тлалоку, Кетцалькоатлю и Бог еще знает кому. И в конце концов они были наказаны, как и все глупцы, унижающие науку суевериями и верящими в собственные ритуалы. Они могли править миром, но стали противостоять друг другу. В жутком столкновении освобожденных слепых сил исчезли с поверхности Земли и Тлапаллан, и они сами и их знания, коими не сумели распорядиться как следует. Ха! Я им в этом помог. Бедный, презираемый, ничего не значащий храмовый раб. Как и все чванливые глупцы, полные предубеждений, они были готовы поверить слухам, которые я им приносил. Свен Бьорнсон тогда был так самоуверен. Великий советник Совета братств! Пренебрегал мной.  Он меня назвал подлым, трусливым рабом, но именно этот раб уничтожил дело всей жизни Свена, именно раб стал причиной разрушения Тлапаллана! А те бездарные стражники! Боже, я сделал так, что они сражались между собой.

– Да в вас они нашли образцового гражданина!

Но Кеннеди, погрузившись в триумфальные воспоминания, не обратил внимания на колкость и продолжил.

– Конечно, мне повезло. Иначе я бы не сумел спасти в жуткой катастрофе ничего, кроме себя и некоторых приятных воспоминаний. Маркасума был младшим жрецом Накок-Яотля…и остается им и сейчас.

– Что? Марко?

– Я его так называю. Второе имя очень длинное и странное. Мы не хотели, чтобы люди задавали разные ненужные вопросы. Даже ты должен это понять. Но Маркасума и сейчас жрец Накок-Яотля…по своему, глупому мнению.

У Колина не было повода усомниться в его словах, но если Кеннеди не знал о смерти альбиноса, ирландец не был намерен его информировать.

– Как я и говорил, Маркасума со мной подружился. Позже он был настолько мил, что было ему знамение – по крайней мере, он так утверждает – черное братство может значительно расширить свое влияние при моем посредничестве.

– Угу. Думаю, Создатель ненависти не ошибся в своем выборе, мистер Кеннеди.

– Заткнись или хочешь, чтобы я кляп тебе всунул? Ты достаточно умен. Молчи и слушай! Когда на озере шла битва, Марко с несколькими подручными, поверившими в его дурацкое откровение, помогли вынести божка и сокровища храма, которые ты здесь видишь, за пределы нагорья, а потом доставили для меня в цивилизованный мир. Они были настолько глупы, что вернулись в тот разверзшийся ад, оставленный нами. Все, кроме Марко. Он трус, да и глупец. Но дело еще и в девушке.

– Что такое?

– Девушка. Что уставился…да, ты ее видел тогда ночью, … и соврал потом?

– Вы имеет в виду, что вы… что Марко…

– Да будет о девушке. Она не важна. Я забрал ее по той же причине., по которой забрал и это черное паскудство. Маркасума был в нее влюблен с детства. Но бедняга некрасив и ее отец даже слышать не хотел об их свадьбе. Она клялась, что убьет себя, если я отдам ее Марко, но это нисколько не повлияло на его чувства. Удивительно! Я не сбился бы с пути ни ради не одной темноокой красотки, которых повстречал, но Марко трусливый, слабый простак. Именно поэтому я никогда не позволял ему к ней прикоснуться. Я опасался, что девушка покончит с собой, а Марко последует ее примеру, но до недавнего времени мне была необходима его помощь. Он верил, что я – воплощение Накок-Яотля, в определенной степени. Если не считать чувств к девушке и страха перед черным богом, Марко мне полностью предан. Я властвую его телом и душой, и никаким иным способом я не смог бы его так поработить. По правде говоря, я подозреваю, что юная леди преодолела свое отвращение к нему и подбивала Марко, чтобы увез ее отсюда. Меня здесь не было прошлой ночью – я расскажу об этом позже – и когда я вернулся, то оказалось, что оба исчезли. Но это не так важно. Они настолько странная пара, что никто не поверит в истории, которые они могут рассказать, а Марко не будет распускать сплетен обо мне. пусть уходят. Они мне не нужны, так же как и эта статуя. Я бы вывез этот идол и разбил хоть завтра, но, вынужден признать, я питаю слабость к этой вещи. Прекрасное украшение для милого салона, не правда ли? – Кеннеди захохотал. – И возвращаясь к моему рассказу, мне везло с самого начала. Я расскажу тебе, хотя слабостью Бонапарта были суеверия, я готов разделить веру маленького корсиканца в звездное предназначение. Даже если бы моя путеводная звезда действительно существовала, дела не могли бы идти лучше. Ты думаешь, что вывоз всего этого золота из Мексики – дело непростое. Правительство при малейшем подозрении конфисковало бы весь куш. Мне жаль времени на пересказ истории этого путешествия. Но от начала и до конца все складывалось на редкость удачно. Мы поплыли в Новый Орлеан на небольшой шхуне, у которой тоже была своя счастливая звезда. Не знаю, что еще могло не дать развалиться ее прогнившим старым бортам. Шкипер был моим давним знакомым. Помог мне в память о старых добрых временах и за один золотой слиток, из похищенных Марко из запасов храма. Я мог ожидать нож в спину, но Диего Росалис изменился к лучшему за годы, проведенные мной в Талпаллане. Он мне сказал, что никогда плаванье не было таким легким и никогда он не радовался так, когда оно закончилось. Он пожаловался, что его терзали кошмары, а последние двое суток он провел без сна на палубе. Я спросил его “Почему?”, но все, что он ответил было: ” miedotengo miedo malol(что-то вроде “я боюсь…очень боюсь”). Я и сейчас не понимаю чего он “так сильно боялся”, и не проблемы ли с пищеварением были причиной его снов. Если кто-то и имел причины бояться, то это я. Эта разваливавшаяся шхуна, ее трухлявый трюм, полный моего золота и 16 пиратов-головорезов на борту. И что самое удивительное – Росалис взял золотой слиток, который я ему дал, подумал и выбросил за борт сразу после того, как судно подняло якорь. Его пираты взирали на это с каменными лицами…а ведь это было и их золото! Я вернулся на корабль после того, как мы все разгрузили, и черт меня побери, если я вру. Они достали образки Святой Марии, разместили их на носу судна и вся банда упала перед ними на колени.”Чтобы очистить корабль после таких пассажиров”, – сказал Росалис. Я мог бы почувствовать себя оскорбленным, но нас было трое, в том числе такой странный тип как Марко. Может, его красные глаза на них так подействовали…

– Четверо, – тихо поправил его Колин.

– Нет, трое. Девушка, Марко и я. Но я не особо задумывался над тем, что так испугало Росалиса. Старый контрабандист так выгрузил мой багаж, что таможенники до него не добрались. Для меня этого достаточно. Все было упаковано в джутовые мешки и обложено соломой. Затем я перегрузил вещи в деревянные сундуки  и перевез их в другой склад как “пробы минералов”.  Их отправил на север и ничего не потерялось! Риск? Конечно, я рисковал. Но разница между умным и глупцом в виде риска, который они принимают, и последним критерием является успех. Даже если бы Розалис настолько изменился, что стал бы рассказывать обо мне на другой стороне Залива, то трудно установить связь между Арчером Кеннеди из Кампече и Честером Ридом, подписавшим бумаги на перевозку нескольких сундуков с камнями, ничего не стоившими.- Кеннеди умолк. Он задумчиво пнул одну из золотых урн. – Боже! Было время, когда лишь обладание этой золотой красотой вскружило бы мне голову. И глянь, как я сейчас отношусь к этому. Теперь не для меня всего лишь металл, не подверженный коррозии, необходимый для некоторых процессов, и использование которого в традиционных формах, приданных ему в Тлапаллане, тешит меня. Но если бы мне нужны были деньги, то убедились бы, что для меня значат эти священный побрякушки. Не думаю, что такая потребность возникнет. Если я использую все золото, привезенное нами, то получу власть, гораздо большую, чем та, что можно получить благодаря ему. Сверхъестественное только тогда опасно, если в него веришь, – продолжил он. – Жрецы совершили эту ошибку. Я – нет. Благодаря одной “маленькой тайне”, добытой мной в Тлапаллане, я получу власть, невиданную миром. Люди готовы склонить голову только перед двумя силами – золотом и страхом. В день, когда я буду готов, они склонятся только перед одной, а владеть этой силой буду я. Золото! А что есть золото перед страхом? – Он вновь пренебрежительно пнул урну. Кеннеди вдруг умолк, а его лицо приобрело странное, будто бессознательное выражение. Мужчина непроизвольно провел ладонью по лбу.

– Странно, – он разговаривал скорее сам с собой, чем с Колином. Мог бы многое совершить с таким богатством. Власть над миром! Что еще мог бы получить, кроме того, что можно купить за золото?

– Очень уместный вопрос, – сказал Колин. – Но что общего у этих страшилищ, которых вы считаете творениями собственных рук, и властью над миром?

– Они? Они – это только начало. – Тон Кеннеди был почти плаксивым. Он напоминал человека, пребывающего в полусне и начинающего сомневаться в своих снах. Через какое-то время ошеломленное  выражение покинуло лицо Кеннеди, и он стал вести себя как обычно. – Только начало. Нужно было опробовать методы.  Марко многому меня научил, а жрецы даже не осознали половины того, чего бы могли достичь. Они боялись собственной мощи, глупцы! Благодаря своему неустрашимому уму я сумел добиться прекрасных результатов. Твари растут с впечатляющей скоростью и размножаются. А как они едят! Эти чудовища, выглядящие оголодавшими, пожирают столько мяса, что целое стадо тигров могло бы стать толстым и счастливым. Я думаю, они именно поэтому так быстро растут. В первый месяц, когда я только все здесь оборудовал, было всего два успеха – красотка, забредшая в Карпентер в июне, и Чингисхан. Несмотря на то, что ты пробовал его обидеть, он все еще силен. Приволок тебя сюда от ворот одной рукой. А что о втором моем творении первородном, то твоя сестра сумела его убить, прежде чем оно выросло. Оно просто заблудилось, представляю себе, что ты напридумывал о знаменитой “тайне бунгало”.  Бедное животное доплыло по ручью домой и сдохло перед самым рассветом. Боже Мой, как же я разозлился! А затем на протяжение всего нескольких недель появились все они. – Он сделал странный жест левой рукой в большой белой перчатке.

– Как это, появились? – спросил Колин. – Я слышал истории о человеке, сошедшем в ад и торговавшимся за козла с самим Дьяволом, но никогда в них не верил. Если же вы, мистер Кеннеди, сделали нечто подобное, то я бы советовал…

– Ох, помолчи! Слышишь? Твои измышления могут любого довести до бешенства.  Я тебе говорю, этих чудовищ я создал…я. Скорее, переделал из обычных, глупых, бесполезных тварей, которыми они поначалу были. Как я могу объяснить, чтобы даже понял такой человечишка, как ты?

– Не знаю, разве что вы мне все объясните очень простым языком.

– Это будет трудно, – съязвил Владыка страха, – объяснить кому-то вроде тебя, технические подробности процесса, сложного даже для…

– Я понимаю все эти слова, – мягко сказал Колин.

– Для опытного исследователя, – закончил Кеннеди. – Не будешь ли ты так любезен и перестанешь меня перебивать? Как я уже говорил, объяснить тебе нюансы, не только невозможно, но и ненужно. Я бы вообще за это не брался, если бы не хотел, чтобы в твоем так называемом разуме родилась мысль о сверхъестественной природе всего происходящего. Ты знаешь, что происходит, когда органическое вещество подвергается процессу, известному как разложение?

– Оно гниет, – Кеннеди услышал скучный ответ.

– Именно такого ответа я и ожидал, но если заглянуть поглубже, в истинную природу этого “гниения”…

Клеточная структура, – снова слушатель перебил хозяина этого места, – распадается под влиянием атмосферного кислорода и других подобных отвратительных вещей. Мистер Кеннеди, как вы и сказали, я человек простой. Но с того момента, как меня двинули в затылок и я потерял немного крови, а потом совершил первоклассное путешествие от склепа у ворот в этот филиал чистилища, только сила воли помогает мне не терять сознание через каждые несколько минут. Если у вас есть какая-то информация для меня, ограничьтесь односложными словами, и желательно небольшим их количеством. Или я не буду стараться не терять сознания, чтобы выслушать все это!

Может быть на его лице отразилось что-то, подтверждавшее это признание и требующее ускорения рассказа. Несостоявшийся лектор мрачно сказал:

– Я не смогу объяснить это так, чтобы что-то осталось у тебя в голове, но о самом важном все же расскажу. В живом организме жизнь единичных микроскопических клеток, составляющих ткани, и жизнь структур этих клеток, говоря по-другому, существа in toto (в целом), между собой не связаны. Животное может умереть, в нынешнем значении этого слова, но если его тело поместить в стерильное место при умеренной температуре клетки могут жить еще долго.  В реальности, тело этого “мертвого зверя” еще достаточно живое для того, чтобы его часть прицепить другому, “живому животному” и эта часть сможет выполнять свои обычные функции, как если бы не была “мертвой”. Другими словами, тело, ткани, кровь, мышцы, органический материал костей не умирает, пока не произойдет разложение. Однако, как ни парадоксально это ни звучит, разложение всегда наступает после смерти – не после смерти существа, а после смерти его клеток. А разложение означает уничтожение, распад клеточной структуры, тело превращается в жижеобразную гниющую массу.  Это природный ход вещей. Однако существует вещество, его добывают из некоего минерала, известного жрецам Накок-Яотля, и который я тайно прихватил с собой, как и значительное количество самого вещества. Наложение тонкого слоя этой мази на живое тело приводит к уничтожению клеточной структуры. Вещество действует мгновенно, не уничтожая самих клеток. Эту часть процесса можно назвать псевдогниением, фальшивым разложением. Когда этот процесс пойдет во всем теле, организм будто растапливается, создавая однородную массу, похожую на желе, но при этом остается живым в полном значении этого слова. – Кеннеди эффектно повысил голос. Колин осознал, что впервые за время их беседы ждет комментария.

Было бы более захватывающе, – рискнул ирландец, – если бы вы как-то назвали этот организм. Может капустой или репой. Тогда бы несчастное создание не вызывало бы такого сочувствия как…

– Хватит! – заорал Кеннеди. – Есть ли на Земле сила, способная превратить твою идиотскую бесстрастность в уважение? Я специально объяснил, что речь идет о животной жизни, а не о растительной. Не можешь понять: кровь, мышцы, кости, живое, в сознании, чувствующее тело превращается в это…

– Хватит! – Взорвался Колин. – Вы доводите меня до обморока. Человек, сотворивший такое даже с крысой, не имеет права на жизнь, а тем более, не может заставлять других слушать себя.

– Ага, вот как ты это видишь?

– Именно так!

Кеннеди казался скорее довольным, чем разгневанным. Это было первым проявлением чувства отличного, от равнодушного пренебрежения, которое ему удалось вызвать у своего пленника.

– Значит, больше слушать не хочешь, – сказал Повелитель страха, – как в этом живом желе пробегают новые импульсы, проходит реорганизация клеток, создается новая фигура, обезображенная, странная. Но здесь все решает не случай и наследственность, а исключительно воля..

– Идиота, занимающегося этим! У меня нет ни малейшего желая и дальше это слушать.

– Идиота! – возмущенно заорал Кеннеди.

– Точно! Человек настолько глуп, чтобы играть с дьявольскими процессами, только что описанными вами, чтобы пробовать объяснить их “научными словесами”, чтобы не разглядеть темных сил, скрывающихся за его собственной мощью, этот человек не кто иной, как идиот, могу это повторить снова и снова. Зачем мне знать ваши методы. Вы взгляните на результаты! Посмотрите в глаза этим результатам, мистер Кеннеди, а потом скажите мне, что вон то, еще более страшное чудовище не приложило рук к их созданию!

– Дурак, дурак, дурак! – Владыка страха буквально взбесился. Он носился туда сюда. – Я тебе покажу! Сам все увидишь! Прежде чем сойдешь с ума, увидишь  живое существо – кота, кролика, птицу, неважно кого, существо глупое и невинное – увидишь как он лежит в золотой чаше! Увидишь, как я смазываю его своими руками, увидишь, как мою его другим раствором, – голос ученого успокаивался и затихал, в нем был слышен почти пиетет, – увидишь, как организм превращается в желеобразную массу, прозрачную пульсирующую странными, необычными цветами, с единственным постоянным карминовым пятном в середине, составляющим ядро. И увидишь, как из этого ядра формируется новая структура. Для изысканного разума это прекрасная и очень непривычная картина. Будто смотришь на чудо-яйцо с прозрачной скорлупой, и наблюдаешь как растет новая жизнь. Но это еще больше. Это будто ты стал Богом – настоящим Богом – и видишь как бесформенная протоплазма становится фигурой, повинуясь твоей воле. Так же как наука о материи, существует и наука о воле.  И необходимо раскрыть ее тайны, а это совсем нелегко, уверяю тебя. В этом процессе есть один момент, очень опасный момент – нужно коснуться рукой своего создания. если его прозевать, все разлезется в зловонную массу, которую надлежит сжечь. Даже вонь этой массы отравляет. А если поторопиться, то опасность еще больше. Было одно происшествие, научившее меня…но сейчас это неважно. Тогда, в решающий момент, всю силу надо сосредоточить на одной мысли, и ее можно ощутить в кончиках пальцев. Только наблюдай. Потом появляются тонкие алые прожилки, упорядоченные переплетаюшиеся волокна, вытягивающиеся из этого пятнышка в середине желе. Они разрастаются и создают артериальную систему, появляются кости, еще мягкие, полупрозрачные, как закопченное стекло. Затем можно обнаружить слабую пульсацию. Все внутри мутно, но под расплывчатой поблескивающей поверхностью начинают вырисовываться очертания. Очертания того, что я задумал. Зыркают на меня два неяснях пылающих кружочка и я знаю, что это будут глаза, глаза существа, сотворенного мной. Желе уже остыло, стянулось и начало формироваться в оболочке, в шкуре. Зачем мне рассказывать тебе больше? Ты все это увидишь, а потом, если сможешь, то сомневайся и дальше, что именно я являюсь творцом. Нет! Не надеюсь, что ты поймешь все, происходящее в моей лаборатории. Что делает настоящий ученый? Даже сейчас есть определенные фазы, труднообъяснимые, к примеру, поразительно быстрый рост особей. Я создал здесь искусственное болото, поскольку так они быстрее растут, становятся больше и сильнее. Беру небольшого зверька, беззащитного, дрожащего, верещащего от злости , беру и хорошо кормлю – и с первой минуты – помещаю в это холодное болото среди белого камыша и грибов, споры которых я привез из Тлапаллана. Оно уползает и растворяется в испарениях, а через час я сзываю мои творения к берегу и даю им живую еду… Малыш появляется с остальными…и он уже значительно больше! Но и это не все. Эти твари имеют определенные особенности не свойственные ни одному другому животному, кроме простейших организмов…Они не размножаются медленно, они просто делятся так легко, как…

– Мистер Кеннеди, понимаете ли вы, что то, о чем вы рассказываете, это кошмар, а вовсе не наука?!

– Я говорю тебе, что есть! Должен! Признаюсь, что еще не наблюдал ту стадию эксперимента, но ни в какой другой способ они бы не могли размножаться так быстро. А что самое удивительное, делятся они на точно такие же части. Возьми хоть часового – светящуюся пиявку. Не я создал ее. Она была обернута вокруг шеи вон той статуи, когда я сидел здесь в одно утро. Я видел, что она выбралась из болота в поисках пропитания, но вынужден признать, что это создание испугало даже меня. Оно так отличалось от всего, что я когда либо выдумал. Тестом было послушание. Когда я убедился, что пиявка более послушна и умна, чем остальные, я признал ее своим любимым детищем. Назвал “дозорным” и спрятал в сторожке. Последний хозяин поместья повесился в ней, и связаны с ней несколько исключительно глупых легенд. Я обычно на ночь оставлял ворота не запертыми. Любой, проникший через них, встретится с “дозорным”, и узнает реальную страшную историю, если выживет. Разве это не забавно? В первую ночь, когда ты тут появился, я надеялся тебя поймать, когда будешь уходить. Но, видя что я тебя провожаю, пиявка решила, что ты гость и находишься под охраной.

– Очень правдоподобно, – сухо обронил Колин.

Интересно, что оба не вспоминали о причинах, по которым Кеннеди должен был воздержаться от использования против ирландца ужасов, приготовленных ним для остального мира. Спасение своей жизни Кеннеди списал в качестве компенсации за воображаемые обиды. Колин же считал “что случилось, то случилось”. Если он раз или два спас жизнь личности, достойной лишь презрения, что же, тем хуже для него.

– Допускаю, – продолжил Колин, – что ваш пупсик, “дозорный”, посетил мою веранду пару недель назад…и сбежал, бедный трусливый червь из-за шума, вызванного парочкой кастрюль и тарелок.

Повелитель страха дрогнул и насупил брови.

– Нет, – буркнул он. – В бунгало я его не посылал.

– Значит, “он заблудился”, как и другие. Не странное ли стечение обстоятельств, что Чингисхан, добравшийся до моего дома, был единственным, кому не удалось повредить маленькую статуэтку? Это Кетцалькоатль, тот самый, которого вы мне показали, когда мы были дома у Бьорнсона. – Присмотревшись., Колин заметил, что на лице собеседника появилось замешательство. Затем Кеннеди опомнился и мрачно поглядел исподлобья.

– Я ничего об этом не знаю. Если что-то такое произошло, то это только стечение обстоятельств, и в нем ничего удивительного нет. До сегодняшней ночи я не видел ни одного из моих зверей за пределами поместья. Говорю тебе: я пока не готов. Если бы ты не приперся сюда, то я бы тобой и не занимался. Ты думаешь, что я сойду с проложенного пути ради кого-то настолько обычного, как ты…если меня не вынудят обстоятельства? Теперь о статуэтке. Прочитал в газете, что ты привез ее из Мексики? Ты действительно нашел время и отвагу туда вернуться? Я ждал тебя долго, надеясь вопреки всему, что тебе удастся перейти пустыню и прийти мне на помощь.

– Из-за этого, – серьезно сказал Колин, – я должен перед вами извиниться, мистер Кеннеди. Если бы я думал, что вы еще живы, то вернулся бы раньше…но сейчас это не имеет значения.

– Так же как и многие другие вещи, относящиеся к Тлапаллану и тебе! – рассмеялся Кеннеди. – Вскоре ты все поймешь.  Что касается дозорного. Я не верю, что он когда-то был в окрестностях бунгало. Уверяю тебя, он более умен и послушен, чем остальные. Вообще то, за несколькими исключениями, они все послушны. Когда они подрастут, пригодятся ворота и ограждения, ограждения будут необходимы, но сейчас…Ну что же ты можешь во всем убедиться сам. Посмотри в их глаза! Видишь в них голод? Но никто из них не пересекает границы. А “дозорный”…только подумай о нем! Он свободен в своей сторожке и выполняет обязанности лучше любого человека. Уверяю тебя, что существует наука о воле, такая же, как наука о материи. Я их создал, вдохнул в них свою волю, а их потомки будут видеть во мне господина. Представь себе целую орду подобных тварей, наводящих ночами ужас на округу – когда уже я буду готов – и убивающих тех, чьей смерти я захочу. Их все больше и они продолжают размножаться. Люди не смогут их истребить. Их нелегко убить. В худшем случае они дорого продадут свои жизни. Человек – повелитель животного мира только потому, что он более умен. Эти превосходят людей. Если бы я руководил в июне этим бедным животным, то не было бы на что пялиться, не было бы никакого кровавого следа. Видел ты сегодня бунгало? Это к лучшему, что тебя не было там прошлой ночью. Я решил не убивать тебя, а использовать гораздо лучшим способом. Я подумал, что ты со своим извечным любопытством опасен, и поначалу хотел избавиться от тебя быстро и лучше в твоем доме, а не здесь. Но заполучив тебя живого, не могу устоять перед искушением. Если бы ты был в бунгало… неплохое побоище, не так ли? Мои новые слуги очень сильны и легко управляемы. Ты удивляешься, что я называю себя Владыкой страха и утверждаю, что однажды я буду править миром?

– Вы будете править в камере психушки, – холодно сказал Колин.- Не верю, что вы сделали больше, чем изображали из себя колдуна, и ни один уважающий себя человек не станет вас бояться. Вы не первый, продавший душу Дьяволу за обещания власти над миром, но из них всех вы кажетесь самым глупым! Прислушайтесь к моему совету. Пока еще не поздно, уничтожьте ту черную статую, очистьте болото, перестреляв его обитателей и начните все с начала. Развяжите мне руки и я вам помогу. Согласны?

Самозваный Повелитель страха раздраженно посмотрел на пленника.

– Ты мне поможешь, – рявкнул он, – но по-другому. Видишь мою руку? – Он поднес руку к носу Колина.

– Я вижу необычайно мерзкую перчатку. Из лапы одного из ваших любимчиков.

– Перчатка! – Кеннеди подтянул рукав и показал запястье.

– Присмотрись внимательно, глупец! Это был несчастный случай…расплата за невнимательность во время первого эксперимента. Помнишь белых псов, с которыми ты сражался на взгорье? Я никогда не забуду миг, когда я узнал об их происхождении! Помогу тебе, говоришь ты. А знаешь, твоя громоздкая тушка действительно пригодится. Растворю тело и переделаю так, что испугаются твои собратья из болота. А позже ты будешь убивать и уничтожать по моим приказам. Я пошлю тебя разделаться с друзьями, родственниками, ты будешь ненавидеть, рвать, убивать и сам умрешь во время одной из ночных битв, проведенных для вящей моей славы.

– Нет, – ответил Колин. Если бы эта звериная лапа сжала его сердце, то и то он не смог бы быть больше испуганным и чувствовать себя немощным от отвращения. Почему-то угрозы Кеннеди и его замечания не доходили до него до этого мгновения. Они говорили о превращении одних животных в других, о существах низшего порядка, к которым даже лучшие из людей испытывают симпатию, не забывая ор своем превосходстве.  Колин ожидал, что его убьют, а, возможно, и сожрут болотные монстры…бесславный конец. Но такое! Несмотря на это, голос ирландца звучал спокойно и холодно.

– Нет. Вы не сможете со мной это сделать, мистер Кеннеди.

– Почему бы и нет? Ни один из подопытных кроликов, из которых я создал этих ходящие кошмары, не был в моей власти больше, чем ты теперь!

– Нет! – повторил Колин.- Кролик, возможно. Вы, не сомневаюсь. Немного нужно, чтобы сделать из вас зверя. Но настоящего человека- нет!

– Ты льстишь себе. Повторю вопрос: почему бы и нет?

– Потому что это недопустимо. Если бы вы были таким шустрым Дьяволом, каким вы себя считаете, то поняли бы это. Спросите у Накок-Яотля! Я вижу по его глазам, что опыта у него больше, и он знает ответ на этот вопрос!

Прежде чем Кеннеди нашелся, что ответить, раздалось медленное шарканье. Затем открылись двери. Что-то – его трудно было разглядеть – замерло светлым пятном на фоне тьмы в дверном проеме. Затем, шурша, фигура вошла в середину. Она прошла по помещению и положила тяжесть, которую несла, между Кеннеди и его пленником.

Из всех мерзостей, с которыми Колин столкнулся  с тех пор, как вошел через ворота, только одна потрясла его до глубины души. Не настолько его испугал “дозорный”, обвившийся вокруг его тела, как момент, когда ирландец принял бледный овал головы стража за лицо Марко. Так и сейчас ни гоблины, ни черный, сидящий на возвышении бог гоблинов, не звериная лапа, заменявшая Кеннеди руку, не взволновали его так сильно, как вид тела Марко, принесенного и брошенного у его ног Чингисханом.

Если Чен и не был настоящей обезьяной, то такой казался. У него были короткие сухие ноги, худые плечи, мощная грудная клетка, короткая шея, и безграничная обезьянья печаль на лице. Ни один прокурор не сравнился бы важностью с поведением Чана, который выполнял свои обязанности так, как человек отдает последний долг своему безвременно ушедшему другу.

Чуть позже он совершенно неожиданно выполнил кувырок назад и оказался на постаменте Накок-Яотля,и сжался, поглаживая сломанную руку, о которой он и не вспоминал, выполняя акробатический трюк.

Гротескность ситуации стала последним ударом для Колина. Смерть Марко была тяжким бременем для его совести. Узнав все, и осознав чудовищность преступлений, творимых Кеннеди при помощи Марко, ирландец должен был ощутить некое облегчение. Но пока не чувствовал ничего такого. Сутки он терзал себя за убийство этого слабака, и время не прошло бесследно.

Увидеть тело своей жертвы, принесенное белой обезьяной, выполнившей сальто в конце церемонии, было для Колина слишком. Силы, еще остававшиеся в его теле, покинули его. Он едва различил голос:

– Марко…мертвый. А я думал, что он и девушка сбежали вместе! Интересно, что произошло?

Тут пленник потерял сознание.

Перевод с польского Александра Печенкина

Advertisements

Tagged: , ,

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

%d bloggers like this: