Category Archives: Мои переводы

Френсис Стивенс “Цитадель страха” Глава 19

Глава 19  “Клиона принимает гостя”

– Заплачу за проезд, потому что у меня нет билетов. – Проводник кивнул и отсчитал мелочь.

– Паскудная ночь, мистер О`Хара, – вежливо заметил он. Проводник, как и остальные работающие на этом коротком маршруте, знал половину своих пассажиров с виду и многих по фамилиям, и в этой провинции было мало слухов, не услышанных им.

О`Хара ездил с ним всего несколько раз, но кондуктор знал обо всем, что произошло с ирландцем в Карпентере. Он помнил, что отвез его в Ундин немного раньше этим вечером.

Сейчас О`Хара ехал в город, в который, как говорили, он раньше не ездил, а сопровождает его таинственная незнакомка.

В это время – в половине двенадцатого – в пригородном поезде других пассажиров не было, и у проводника было достаточно времени для размышлений.

Сидя на запыленном красном плюшевом сидении рядом со своей Госпожой сумерек, О`Хара мрачно размышлял о результатах своей вылазки. Исчезновение тела Марка его обеспокоило, но он не предпринял усилий, чтобы отыскать труп. Возможно, за те минуты, пока он ходил на второй этаж, Чингисхан оттащил тело куда-то, возможно, кроме девушки был еще свидетель убийства Марко, боявшийся попасться на глаза жестокому типу, вломившемуся в дом Рида?

Ирландец думал об одном. Чтобы он ни натворил, дочь Рида не должна провести еще одну ночь в этом доме, полном необычных обитателей.

Девушка молчала и ни о чем не спрашивала, а он погрузился в размышления. Когда она говорила, его разум противился странностям в ее речи. Когда молчала, он ощущал, как восстанавливается невидимая связь, существовавшая между ними. Когда она молчала, он готов был забыть, что между ними стоит страшный призрак безумия.

– Мой господин, ты все еще гневаешься на меня? – Услышав тихий, подрагивающий голос, О`Хара неохотно повернулся к девушке, сидящей рядом с ним. Когда она говорила, то он испытывал к ней лишь нежность и жалость, но он боялся того, что девушка может сказать, стесняясь нелепости ее слов.

– Не сержусь на тебя, девочка, – благожелательно произнес ирландец.

– Ты не доволен. Может, потому, что не рассказала тебе свою историю? Я рассказывала ее нескольким господам, но они не могли… не могли понять…

Он мысленно застонал и подумал: “И как они могли бы ее понять? Бедная девочка, только Бог понимает умопомрачение!”

– Но ты не такой, как другие, ты поверишь, ты большой, сильный и благородный, и, что важнее, связан со мной Золотой нитью.

Колин вздрогнул.

– Не говори ничего: – поспешно перебил он девушку. Затем, видя, что она обиделась и замкнулась в себе, добавил:

– У нас сейчас не хватит времени на твой рассказ. Подожди, девочка, пока окажемся в безопасности в доме моей сестры. Через несколько минут нам выходить из поезда.

– Я подожду, – покорно вздохнула она, у них уже не осталось времени на разговоры. Поезд въехал на городскую станцию.

Вскоре Колин вел свою подопечную к выходу с вокзала, благодаря Бога за позднюю пору и мерзкую погоду. На платформе было мало людей, в любом случае его опасения оказались беспочвенными. Проходя там, девушка вцепилась в руку Колина и прижалась к нему.Наконец они добрались до Грин Гейблз.

Когда Колин, стоя под прикрытием въездных ворот, расплачивался с таксистом, подъехал еще один автомобиль и остановился позади такси. Из него вышел Родс, значительно припозднившийся – по его меркам – но сияющий после удачного рабочего дня. Через несколько минут выражение удовлетворения растворилось в полном ошеломлении.

Колин из-за беспокойства и  треволнений, связанных с событиями последних часов, абсолютно забыл, что для Родса он находится за много тысяч миль отсюда, прошла минута, прежде чем он понял, почему его зять так удивлен и почему он стоит, будто оглушенный громом.

Застигнутый врасплох и искренне обрадованный Родс не заметил девушки, стоящей возле О`Хары, пока тот не предложил отложить объяснения на потом. Только тогда хозяин дома обратил внимание на таинственную спутницу гостя.

– Эта юная леди, – сказал Колин, выдвигая девушку вперед, – моя подруга, и я думаю, она и вам станет другом. Это мистер Энтони Родс, муж моей сестры. Тони, мисс Рид приехала издалека и ей необходим отдых.

– Моя жена примет вас с радостью, мисс Рид. Прошу входите. – Несмотря на сердечный тон, в глубине души Родса усиливалось изумление. Неожиданное и непредсказуемое возвращение О`Хары в компании таинственной красавицы, кажется, немой – на его приветствие и приглашение  войти она ответила едва заметным кивком головы – показалось ему непостижимо странным и не соответствующим характеру ирландца.

Только он достал ключ из замка и закрыл двери, как на лестнице появилась Клиона. Она отправила слуг отдыхать, а сама ожидала мужа, запланировав милый ужин с любимым Тони и надела для него наиболее чарующее домашнее платье,  ниспадающее  мягкими белыми складками и шифоновыми рюшами, а по краю отороченное золотой лентой, поэтому вид еще двух человек, входящих следом за мужем, смутил ее. Но, узнав Колина, она слетела со ступеней как белый приветственный ветерок.

Колин рассмеялся, задержав сестру на расстоянии вытянутой руки.

– Шелк и банты, – сказал он, – не видишь, что я промок под дождем?

– У нас гости, Клиона, – сказал Родс нежнейшим тоном. – Мисс Рид, позвольте вам представить мою жену.

– Ох, – пробормотала Клиона, взглянув на брата, за мощной фигурой которого укрылась гостья. – Приятно познакомиться, мисс Рид. Может вы поднимитесь на второй этаж и снимете плащ? Вижу, что Колин, как обычно, пренебрег зонтиком, и боюсь, что вы из-за этого пострадали.

Пауза и тишина.

– Но,  в конце концов, я предполагаю, что никакой зонт не справится с таким ветром. Через несколько минут будет скромный ужин и что-нибудь горячее, чтобы вы трое не простудились.

Никакого ответа или реакции таинственной дамы она не дождалась.

– Вы пойдете со мной, мисс Рид? – На этот вопрос также не было никакого ответа.

Достаточно трудно направлять поток сердечных приветствий темной, неподвижной, немой фигуре, одно присутствие которой вызывает зловещие предчувствия.

В то время как рот Клионы не закрывался, ее ум терялся в догадках.

Кем могла быть эта странная женщина? Рид? Рид? Но это фамилия владельца той странной фермы. И Колин открыто приехал в Грин Гейблс, чего не должен был делать, пока не закончит дело с бунгало. Неужели он во всем разобрался? И какое отношения к этому имеет мисс Рид? Почему Колин привез ее сюда, не предупредив? Когда он звонил в семь часов, то у него не было ничего определенного, или он только так сказал.

Клиона перестала говорить, и воцарилась внезапная жуткая тишина, недопустимая в доме идеальной хозяйки. А Клиона хотела быть идеальной хозяйкой. Она просительно смотрела то на Родса, то на Колина.

Последний решил, что пришла пора все прояснить. Он вздохнул перед нелегким заданием и обратился к своей Госпоже Сумерек.

– Сними плащ, деточка, – мягко сказал он. – Это моя сестра, я тебе о ней говорил. В этом доме ты найдешь только доброту.

Клиона и Тони удивленно смотрели на нее. Ситуация была необычная. В ней было что-то, что понимал только Колин.

Они видели лицо цвета магнолии, пунцовые губы и сверкающие испуганные глаза, но гостья и сейчас не отзывалась.

– Ох! – непроизвольно вскрикнула Клиона, Родс мысленно вторил этому окрику. Где Колин нашел эту девушку неземной красоты и такого же неземного поведения? В Южной Америке? Может она испанка? Было в ней что-то латинское.

– Позвольте, я возьму ваши вещи, – предложила Клиона, понимая, что плащ девушки такой же промокший, как и плащ Колина.

– Я должна снять это здесь? – Таинственная мисс Рид задала этот вопрос О`Харе, будто считала его судьей даже малейших своих поступков.

– Можешь и здесь. – Он снял плащ и в задумчивости положил на стойку для зонтиков. Тот был слишком мокрым, чтобы оказаться на вешалке в холле. У мисс Рид не было шляпки, только капюшон плаща. Расстегнув плащ, она ловко выскользнула из него, а плащ остался в руках О`Хары.

Застигнутая врасплох тройка шумно втянула воздух. Колин сделал это наиболее экспрессивно.

Слава тебе, Господи, он был счастлив, что ей не представился случай снять плащ на вокзале или в поезде. За исключением того, что ее ноги не были босы, стояла его Госпожа Сумерек точно так же, как она стояла на ковре в холле дома Рида, когда он осматривал тело Марко. Зеленое платье, промокшее до нитки, облегало тело, демонстрируя абрис купальника. Темные волосы свисали красивыми, хотя и спутанными прядями, и Колин впервые заметил потертые места платья, сквозь которые просвечивала белая кожа. Ее темные глаза взглянули поочередно на каждое из трех лиц, испуганно, вопросительно. Все, даже ее господин, странно смотрели на нее, так на нее не смотрел никто с начала долгого периода печали. В месте, где она родилась, не придавали такого большого значения одежде, как здесь, в “цивилизованном мире”, и у нее было немного возможностей, чтобы научиться. Дома в Ундине ее держали взаперти. Что-то было не в порядке. Но что?

Бросая взгляд на покрасневшее лицо сестры, О`Хара от всего сердца хотел, чтобы ему не предстояло так много… так много объяснять. Представить безумную и полуголую девицу и признаться в том, что он убийца, и все это на протяжении часа…ну что же…В очередной раз тяжело вздохнув, Колин приступил к тяжелому заданию.

Было утро. Ветер и дождь бесновались всю ночь, а сейчас милое солнышко позднего ноября делало все, что было в его силах, чтобы бросить последний отблеск лета на дрожащие, раздетые бурей деревья и позолотить размокший ковер из листьев, покрывавший лужайки и сады. Но добилось больших успехов, заглянув в окна столовой Клионы, и так уже достаточно яркой комнаты.

Хотя уже был почти полдень, Клиона и Родс первыми вышли к столу. Клиона с задумчивым лицом вкладывала ломтики хлеба в тостер, в то время как ее муж механически просматривал утреннюю газету.

Отложив ее, он взял в руки так называемые “Полуденные ведомости”, парадоксальным образом появляющиеся в 11 утра. Мужчина натолкнулся в газете на статью, и поверхностный просмотр сменился живым интересом, да таким, что он прочитал статью дважды, аккуратно сложил газету, и с изменившимся лицом спрятал ее в карман.

Клиона сконцентрировала внимание на тостах, но, подняв голову, отметила, что не все в порядке.

– Тебе нехорошо? – быстро спросила она. – Что случилось, Тони?

Он успокаивающе улыбнулся.

– Ничего из того, чему может помочь кофе. Легкая головная боль. Открытия прошлой ночи были нервирующими, хотя ты не была поражена, не правда ли? – Он смотрел на жену с обожанием. Она выглядела свежей и нежно в простом домашнем платье из голубого льна, ничто не намекало на прошедшую бессонную ночь.

– Думаю, ты единственная женщина на свете, способная переносить подобное напряжение таким способом. Сказать по правде, я думаю Колин сошел с ума, придя сюда с этой девушкой и той историей вскоре после твоей болезни. Но вижу, что он тебя знает лучше меня!

– Не лучше.. иначе! – Она улыбнулась мужу и вдруг посерьезнела.

– Тони, ты позволишь ему сделать это?

– Что? Прийти с повинной? Но, Клиона, я не знаю, что он еще может сделать. Если бы он оставил девушку там, где ее нашел, и спокойно убрался домой, а позже сохранял молчание, то сомневаюсь, что его связали бы с уб…со смертью того типа, Марко. Никто бы не придал значения ее истории, даже если бы она могла что-то рассказать.

Но в таком положении: он забрал девушку из дома ее отца, его узнал кондуктор, а, может, и еще несколько человек, – нет никаких шансов, что его не свяжут с этим делом. Тот, кто знает Колина ни за что не поверит, что он намеренно убил того человека. Кроме того, провокация, наверное, была сильнее, чем он говорит. То, что он привез девушку сюда, достаточное доказательство его добрых намерений, и сейчас, когда все зашло так далеко, единственный выход для него заявить в полицию об оправданном убийстве при самозащите  или убийстве по неосторожности. Я не специалист по уголовному праву, но думаю, что после обыска поместья Рида, всеобъемлющего расследования и беспристрастного суда Колин выберется из этого без потерь. Эта красивая, психически больная девушка, отданная на милость гигантской обезьяне и дегенерату, наверняка вызовет огромную симпатию к себе.

Но мы с тобой должны помочь справиться с непокорной совестью Колина. Он говорит, что намеренно убил того человека и теперь хочет понести наказание. Если он повторит тоже в суде, когда начнут сравнивать внешность Колина и Марко, суд будет склонен ему поверить. Я не пытаюсь тебя запугать любимая, просто даю понять, что необходимо переубедить Колина!

Клиона смотрела на него довольно спокойно.

– Надо его убедить в чем-то большем…надо его убедить, что это не он, а эта огромная обезьяна Чингисхан убила Марко!

Родс уже открыл рот, чтобы ответить, но потом закрыл его. Сознание женщины – тонкая вещь, отличная от сознания мужчины. Клиона, самая невинная из женщин, считала, что лжесвидетельство – небольшая цена за жизнь и свободу брата. Однако это лжесвидетельство не было страшнее, чем предложенное ее мужем.

Родс испытывал глубокую и искреннюю приязнь к брату своей жены. Но он прекрасно знал горячность и порывистость этого человека. В глубине души он верил, что Колин какую-то долю безумной секунды, как он сам утверждал, хотел смерти Марко. Но для его мужского рассудка существовала существенная разница между представленным для защиты в суде враньем о неумышленном убийстве и дерзкой ложью, перекладывающей всю вину на чужие плечи, даже если это были плечи животного.

И тут появился Колин.

Он выглядел еще более удрученным, чем прошлой ночью. Вчера он позорился перед ними двумя, а сейчас ему надо было идти и позориться перед менее благожелательной публикой.  А его любимая девушка была безумна!

Мир, несмотря на яркое солнце, казался этим утром  Колину холодным и мрачным.

– Где моя…мисс Рид? – спросил он, присаживаясь за стол.

– Твоя мисс Рид еще в постели, – ответила Клиона, пытавшаяся казаться беззаботной. – Я распорядилась, завтрак ей отнесут в комнату.

– О! Хорошо.

Колин набросился на завтрак, поданный полным достоинства слугой, доставшимся Родсу вместе с этим огромным домом. О`Хара убедился, что у него нет аппетита.

Когда слуга ушел, он отложил ложку, откинулся на спинку кресла и сунул руку в карман.

– Я сейчас же еду в город.

– Ладно, – спокойно сказала Клиона. – Мы поедем с тобой.

– Нет.

– Прежде чем кто-то куда-то пойдет, – твердо вмешался Родс, – мы должны обсудить некоторые вещи более детально.

– Здесь нечего обсуждать, – начал Колин в своей особой упрямой манере, но тут дверь приоткрылась и в щели появилось несмелое красивое личико.

– Можно…пригласите меня войти?

– Конечно…входи, дорогая. Тебе было одиноко в своей комнате? – Клиона, хотя у нее были основания не любить девушку, принесшую им всем скорбь, отнеслась к той любезно. Она встала, подошла к дверям и распахнула их перед красивой и необычной гостьей.

На мисс Рид не было зеленого платья, хотя Колин смутно подозревал, что оно скрыто под лавандовым пеньюаром, надетым на ней.

Клиона знала точно. Она собственноручно выкинула в три часа утра злополучный наряд после дипломатических переговоров, похожих на те, что решают судьбы народов, и которых едва хватает, чтобы убедить гостью снять свой наряд и переодеться в одну из цветастых ночных рубашек хозяйки.

Ведомая хозяйкой, девушка вошла и села на четвертый стул у небольшого квадратного стола напротив Колина. Каждое движение каждый взгляд ярких грустных глаз выражали боязливость полного благодарности дикого существа, стремящегося поверить в искренность окружающих и стать похожим на них, но глубоко осознающего чуждость нового окружения.

У нее еще не было возможности рассказать свою историю. Прошлой ночью все казались слишком обеспокоенными убийством того, кто, как она хорошо знала, заслужил смерть, -такими обеспокоенными, что не уделили ей ни капли внимания, и все попытки вступить в разговор  были по-разному… неудачными.

Они смотрели на нее вежливо, с жалостью – и очень мягко давали понять, что будет лучше, если она помолчит.  Девушка не осмелилась даже начать свою историю. Рассказ предназначался только для ушей “ее господина”.  Именно он, тот, кто с ней неразрывно связан, должен понять и поверить.

Удивительно, как произнесение одного слова или воздержание от него может повлиять на чьи-то судьбы! Одно слово – одно из нескольких имен, уже готовое сорваться с языка – и пелена непонимания спадет.

Но она решила, что “господин” не имеет понятия об этих именах, так же как несколько людей, с которыми ей позволяли встречаться в этом сошедшем с ума мире, лежащем за родными взгорьями. Она его знала и он ее, но они не были знакомы абсолютно -парадокс, который обойдется им очень дорого.

Девушка была действительно красива; он подумал, что при солнечном свете она еще красивее, чем в ночном освещении. Ее волосы сейчас были сухими и создавали вокруг лица мягкую тень, объясняя, почему с первого взгляда О`Хара назвал ее Госпожой сумерек. Гладкая кожа была жемчужной, прозрачно белой, почти как алебастр, с легким розовым оттенком, а глаза – умоляющими и обманчиво умными.

Родс понимал, что сейчас сам Колин – достаточная проблема и присутствие его безумной протеже излишне.

– Вы хорошо спали, мисс Рид? – спросил хозяин дома.

Она ответила с простотой, достойной удивления:

– Спала.

– А почему бы и нет? – спросил Колин с наигранной веселостью. – Ты далеко от того дома, и даже твой отец не сможет забрать тебя назад, девочка.

– Мой …отец? О! Ты о человеке, называющем себя Честер Рид? Он не мой отец.

– Нет? – Родс попытался изобразить заинтересованность. – Значит ваша фамилия не Рид?

Девушка вытянулась, демонстрируя превосходство, и ответила:

– У меня нет фамилии.

На выразительном лице О`Хары отразилась боль. Им вновь овладели два чувства – стыд за ее жалкие речи и более глубокая симпатия, связывавшая его с безумной девушкой.

Она увидела боль в его глазах, мимолетное удивление на двух других лицах, и моментальная маскировка вежливой несносной терпимостью, с которой хорошо воспитанные здоровые люди относятся к сумасшедшим. Заметив это, она сжалась на стуле, а темные глаза заблестели.

– Знаешь, деточка, – нежно сказал Клиона, – поскольку у всех нас есть фамилии, мы считаем, что и у остальных они есть. Но, если ты так хочешь, можешь не иметь фамилии, пока ты у нас.

Нахмурив брови, девушка по очереди оглядела всех присутствующих, будто пытаясь выяснить, что вызвало их недоумение и что в действительности означают успокаивающие заверения Клионы. Затем она тихо, будто для себя, произнесла:

– Все эти обычаи такие странные!

– Они такие и есть, – признал О`Хара с преувеличенной сердечностью. – Но сейчас, я прошу, перестань переживать из-за этого. Что нам за дело до фамилий – всем четверым? Ради Бога, нам было бы все равно, если бы во всем мире не было бы фамилий…Тебе она не нужна, мисс, ни тебе, ни твоей матери, ни твоему отцу…

– Ох! – выкрикнула девушка, неожиданно вспыхнув. – У моего отца была фамилия, и он дал ее моей матери. Но, если речь идет о мне, я не замужем. У вас незамужние девушки имеют фамилии?

– Обычно, – вздохнул Родс. Он думал, что должен уступить бедной девушке. – Если бы вы сказали нам фамилию своего отца, могли бы к вам так обращаться…то есть, если вас не устраивает “мисс Рид”.

Она впервые рассмеялась:

– Называть меня так, будто я мой отец! Какие странные ваши обычаи! – Девушка обеспокоенно осмотрела сидящих за столом. – Я слышала, как он говорил, что что-то повредило его репутации…не знаю что…и что это могло создать ему  проблемы в его родной стране. Но вы мои друзья…не говорите никому. Вы же мои друзья, правда?

Колин кивнул головой и улыбнулся, хотя и застонал в душе. Родс дружелюбно засмеялся, взбадриваясь, а Клиона, переполненная состраданием, склонилась через стол и поцеловала девушку в красивый лоб.

– Мы друзья, – мягко сказала она. И добавила другим тоном: – В чем дело, Мастерс?

Только что вошедший лакей вытянулся, лицо его оставалось бесстрастным.

– В холле ожидают двое мужчин. Они попросили передать мистеру Родсу, что они из полиции и хотят немедленно видеть мистера О`Хару. Один из них сказал, что его зовут Макклеллан, сэр.

Мастерс появился в Грин Гейблз после “отъезда” О`Хары в Южную Америку, и поэтому он не был знаком с Макклелланом, хотя тот неоднократно наносил визиты Родсам. Но он знал, что ему не нравятся дома, в которых рыжие гиганты выходят к завтраку, одетые  в потертую водонепроницаемую одежду цвета хаки, а затем за ними приходят люди в плащах. Однако внутренние сомнения слуги не шли ни в какое сравнение с оцепенением, которое его слова вызвали у тройки слушателей. Никто не произнес ни слова, но взгляды, скрещивающиеся над столом, говорили сами за себя.

Затем Родс обратился к своему величественному слуге, собрав все хладнокровие, оставшееся у него.

– Все в порядке, Мастерс. Скажи им, пусть подождут пару минут…там, в холле.

– Хорошо, сэр.

Когда сковывавший своим присутствием Мастерс исчез, О`Хара перешел к сути дела.

– Быстро же они меня нашли! На самом деле, никогда не думал, что этот Макклеллан такой умный. Ну что же, Тони, мне жаль, что это должно случиться в твоем доме.

Когда Колин начал подниматься из-за стола, Родс его удержал.

– Подожди минутку! Не думаю, что они пришли за тобой, и не хочу, чтобы ты с ними встречался. Я должен тебе кое-что сообщить…

– Подожди с этим! – Колин отодвинул руку шурина и встал. Его лицо залилось темным румянцем, но глаза выражали мрачную решимость. Он возвышался над всеми, как гигант на приеме у пигмеев.

– Не встречаться с ними? Хочешь, чтобы я убрался через заднюю дверь? Будь уверен, если я уж здесь, то они со мной увидятся – я не убегу. Останьтесь здесь.

Он широкими шагами двинулся к двери, но последнее его приказание было проигнорировано. Когда Колин вошел в холл, Родс шел за ним, продолжая возражать. Клиона и девушка замыкали процессию.

– А, мистер О`Хара! – Лицо Макклеллана стало дружелюбным при виде приближающегося ирландца, что было неожиданным при приветствии подозреваемого в убийстве. – Я так и думал, что найду вас здесь. Оперативная работа? Допускаю, что вы уже прочли обо всем в дневных газетах?

-Нет. – Колин смерил его мрачным взглядом. – Не подозревал, что все вскроется…настолько быстро.

– О, узнали об этом от полиции. Они пробовали дозвониться к мистеру Родсу, но никто не отвечал. Линия испорчена?

– Мне об этом ничего не известно, – Родс нервничал. В нем росло убеждение, что Макклеллан не знает ничего опасного для О`Хары, но существовала вероятность, что он получит эти сведения в ближайшие минуты. Колину нельзя дать говорить, пока они все не смогут обсудить. – Скорее всего, что что-то не в порядке с телефонисткой, – продолжил хозяин дома. – Но я читал газету, Макклеллан, и как раз собирался показать ее остальным перед вашим приходом.

– А я как раз собирался…- начал О`Хара, но Родс его перебил, говоря быстро и громко:

– Опять бунгало, Колин. Прошлой ночью кто-то вновь проник туда. – Он вытянул из кармана сложенную газету, втиснул ее в руку О`Хары, показывая фрагмент, о котором шла речь, отвлекая его внимания, по крайней мере, на некоторое время.

Клиона, уже настроившаяся на худшее, рассмеялась и непроизвольно выкрикнула:

– И это все?

– А этого недостаточно? – Макклеллан был несколько удивлен. Никто не любит, принеся важные новости, услышать, что делает из мухи слона.- Скажу вам, миссис Родс, что этого было достаточно, чтобы меня и Форестера направили в Карпентер через 10 минут после получения информации. Позвонил молочник по фамилии Уокер и сказал, что когда он выбрался на холм, чтобы доставить молоко, уже не было места, как он выразился, куда его можно доставить. Молочник сказал, что вы там жили один, мистер О`Хара, и из того, что он говорил, мы сделали вывод, что вас убили, а тело лежит в руинах. Форестер и я пошли туда – действительно дом сильно поврежден, но в нем никого не было. Мы сели в поезд и поговорили с кондуктором – мы собираем много ценной информации, разговаривая тут и там – он заявил, что коллега, работавший в ночную смену рассказал ему, что вы с какой-то дамой приехали в город около половины двенадцатого. Мы хотели поговорить с вами, чтобы сообщить, что занимаемся этим делом и пробовали дозвониться до мистера Родса. Пока я пробовал, Форестер обзванивал отели, но ему не повезло. Поэтому я сказал, что лучше всего прийти сюда, что мы и сделали, и застали здесь мистера О`Хару, как я и предполагал. – Макклеллан так восхищался собственной проницательностью, что казался очень благодушным.

Но, по мнению Колина, это был по-детски простой вывод…особенно в сравнении с тем, в котором он подозревал Макклеллана. Ирландец намеревался рассказать довольному собой детективу все, что сделал прошлым вечером, но сейчас он не мог даже выносить подобной мысли.

Странным образом полицейский приписывал себе такие заслуги, будто поймал разъяренного убийцу на горячем. Кроме того, было бунгало. Он шесть недель ожидал этот визит, и вот некто пришел именно в ту ночь, когда его не было дома.

– Значит, дом был разрушен? – медленно спросил ирландец, просматривая заголовки.

– О, нет. Уокер несколько преувеличил. Но бунгало сильно поврежден, это правда…сильнее, чем в первый раз. А Уокер сказал, что когда он пришел, везде был слышен жуткий запах. Какое-то химическое средство, я думаю, хотя, может, он все это и выдумал. Это было не похоже на взрыв.

Я сам ощутил нечто странное, когда мы вошли внутрь, – отозвался Форестер, очень молодой мужчина, интеллигентно выглядящий. – Вы не помните, что я обратил на это ваше внимание.

– Да, а я сказал, что тебе все привиделось, – рявкнул его начальник. – Если там и был какой то запах, то он выветрился прежде, чем мы пришли.

Форестер поджал плечами и умолк. Но разговор о таинственном запахе что-то напомнил О`Харе. Большое, пустое, запыленное помещение, осветленное только пляшущим светом фонаря. Ради всего святого, вонь, заполнявшая то место, было очень неприятной! Передние и задние двери склада были открыты…открыты! Это сбежало из поместья Рида! Чингисхан прибрел в Карпентер и пробовал его задушить! А”заблудился” ли Хан?

– Я возвращаюсь в бунгало, – провозгласил Колин.

– О, нет! – Карпентер и его окрестности стали вызывать у Клионы ужас. – Колин, дорогой, обещай мне, что больше никогда туда не поедешь!

– Я должен. Вся моя одежда, кроме той, что на мне, осталась там. Ты же не хочешь, чтобы я пожертвовал всем гардеробом, Клиона?

– Можешь послать за ним…да, ладно, не это главное! – подозрительно добавила она.

– А если нет, ну и что? Средь бела дня! Стыдись, сестренка, это непохоже на тебя, быть настолько глупой!

– Уж, конечно, – подтвердила Клиона, а Макклеллан, повернувшийся, чтобы посмотреть на картину, ощерил зубы. Он инстинктивно не долюбливал властного ирландца, точно так же, как О`Хара пренебрежительно относился к полицейскому. Макклеллан с удовольствием прислушивался, как гигант отбивается от бабских советов, так же неубедительно, как последний из его агентов.

– Можешь ехать, – выпалила Клиона, – если заберешь с собой этих господ.

Родс рассмеялся.

– Я тоже поеду. У тебя будет неплохой эскорт, Колин.- К его удивлению, Клиона не возражала против этого. Может она считала, что несколько человек в большей безопасности, чем одиночка, или что вылазка в бунгало днем не так уж и страшна. Там, наверное, повсюду крутятся люди, как тогда, когда она лежала без сознания.

– А где…мисс Рид? – Вопрос задал Родс. Пока шел разговор, девушка стояла рядом с Клионой, наполовину скрытая тенью, молча и неподвижно, так, что о ней забыли все, кроме Колина. Он никогда о ней не забывал, но сейчас были более важные дела.

– Думаю…может, она вернулась в столовую? Я должна ее поискать? – Клиона сделал движение в сторону двери, но брат задержал ее и отодвинул в сторону.

– Лучше будет, – тихо сказал он, – чтобы Макклеллан ее не видел. Кто знает, что день грядущий нам готовит? Я с ней не буду прощаться, потому что бедная девочка могла бы меня неправильно понять. Скажи ей, что я уехал и скоро вернусь, а ты попробуй расспросить ее о делах ее отца. Я не удивлюсь, если ему действительно есть что скрывать. Будь с ней полюбезнее…да, знаю, что говорить это было не нужно. Бываешь ли ты другой, сестренка? Но я так беспокоюсь…

– Колин, Макклеллан говорит, что у него только час. Если мы хотим ехать, то уже пора, – сказал Родс.

– Я позабочусь о ней, Колин. – Клиона успокаивающе похлопала брата по плечу. Она посмотрела ему вслед с грустью в глазах.

Хотя она была намного моложе, но понимала Колина, как мать понимает любимого сына, и знала, что не только стыд или отчаяние от произошедшего в Ундине лишили его походку упругости и стерли радость с его лица. Она видела, как брат смотрел на девушку, слышала его голос, когда он о ней говорил…девушка была такой красивой…такой безнадежно щемяще красивой.

Перевод с польского Александра Печенкина

 

Френсис Стивенс “Цитадель страха” Глава 17

Глава 17 “Неожиданность и разочарование”

 

Следующий день принес Колину неожиданность, такую же большую и в определенном смысле более удивительную, чем Чингисхан, напавший на него предыдущим вечером.

В бунгало приехала Клиона. Она была возмущена и полна праведного гнева обманутой женщины. Она была так зла, что позабыла о страхе, связанным с этим местом, и ворвалась в столовую как маленький ангел мести.

Колин был один. Миссис Боллинджер выполнила свое решение и отказалась от работы в письме с замечательной орфографией, которое сегодня утром мальчишка засунул под передние двери. Поэтому Колин сам приготовил себе завтрак и обед. Он был хорошим поваром, в рамках своего кулинарного искусства, включавшего жареный бекон, яйца, блины и кофе. Это обещало однообразие в еде, поскольку ему не удалось убедить какую-то другую миссис Боллинджер не бояться домашних гоблинов.

Он с сожалением размышлял об этом, когда ворвалась Клиона.

Хотя его пребывание здесь затянулось и сохранение тайны с каждым днем казалось все большим чудом, но самым худшим, что могло произойти, было раскрытие тайны собственным зятем. Он мог узнать о Колине из сплетен, рассказываемых жителями Карпентера, с которыми сталкивался по работе. Маловероятно, чтобы он рассказал об этом своей жене, но мог поступить по-своему.

Появление Клионы было для Колина громом среди ясного неба, он никогда в жизни не чувствовал себя более удивленным и обеспокоенным. К счастью, он поперхнулся кофе. Прежде чем ирландец смог говорить, у него было время обдумать, что сказать.

– Клиона, дорогая, – просиял он, выходя из-за стола с распростертыми объятьями. – Так прекрасно видеть тебя здоровой!

Она ускользнула от брата, прикрывшись стулом. Клиона смотрела на него с презрением.

– Ты мне врал! – Она буквально пылала гневом, которым время от времени взрывались оба О`Хары. – Ты мне врал и никуда не уехал!

Он был самым дорогим ей человеком, и открытие его вероломства серьезно ранило Клиону. Как она сообщала в письме, она выздоровела и начала выходить из дома. Во время похода за покупками она случайно встретила даму, чей муж был хозяином обширного поместья, граничившего с угодьями Родсов в Карпентере. Клиона не могла понять, что женщина имеет в виду, сказав:

– Ваш брат так хорошо выглядит, миссис Родс. Я его часто вижу, хотя только издали.

И тогда тайное стало явным.

Клиона ничего не сообщила мужу. Это было ее и Колина дело. Как только Родс уехал в офис, она села в первый же поезд в Карпентер.

– Ну что же, – признал Колин, переставая теребить пальцами волосы и лихорадочно все обдумывать. – Это правда, не уехал.  Ты думала, что я действительно отправился в путешествие на другой край мира, оставив тебя такую больную? Я…

Свое вранье Колин оправдал тем, что, расскажи он о своих планах, Родс бы поехал с ним или время от времени приезжал бы на ночные дежурства.

Клиона содрогнулась от этой мысли. Она послушала историю о ночном приключении брата, смягченную и отцензуренную, поскольку Колин не собирался усиливать ее беспокойство.

Он рассказал о своем подозрении – Рид несет ответственность за все ей пережитое, и в этом случае пребывание в бунгало не таило для него опасности. Теперь Рид постарается, чтобы никто из его зверей не сбежал.

Однако О`Хара не смог заставить себя рассказать ей о дочке Рида. Сумасшедшая или вполне разумная, она была для него святыней, видением, посланным ему милостивыми богами, и он не мог о ней говорить.

– Собираюсь туда снова, – закончил ирландец свой рассказ. – Когда вернусь, у меня могут быть вести для тебя, по крайней мере, если там находится чудовище, которое ты слышала и белую лапу которого ты видела, его будет нетрудно найти. Поэтому позволь мне пожить здесь еще немного, Клиона, а сама возвращайся к Тони. Через несколько дней я к тебе присоединюсь, и, может быть, мы вместе съездим в Сент-Огастин.

Она согласилась, но с условием, что он будет каждый день звонить, чтобы она знала, что он в безопасности.

– Я буду звонить утром и вечером, – пообещал Колин. – А сейчас присаживайся к столу, миссис Родс, и попробуй элегантные блюда, приготовленные знаменитым ирландским кулинаром. Они не блещут разнообразием, но их предостаточно, а это самое важное.

Несмотря ни на что, Клиона никого, кроме своего мужа, не любила так, как брата.

Раненые чувства были излечены пониманием, что брат обманул, чтобы отомстить за зло, причиненное ей. Они позавтракали в хорошем настроении. Затем Колин провел сестру на поезд.

Перед тем как нанести визит, О`Хара решил найти сведения о своем новом знакомом Честере Риде. Ему казалось, что для этого как нельзя лучше подходит начальник станции. К тому же в Ундине, в отличие от большинства небольших пригородных населенных пунктов, начальник станции  был на своем месте. О`Хара убедился. Что это молодой человек, готовый заботиться о пассажирах с достойным удивления беспристрастием.

“Да. Он, конечно, знает мистера Рида. Рид в апреле прошлого года купил поместье старого Джеррарда. Красивое и старинное поместье. Оно помнит времена революции и принадлежало Джеррардам аж до…Да, мистер Чарлз Сатфен Джеррард был последним в роду. Пять лет назад он обанкротился. Старик повесился в сторожке. Его кредиторы пробовали сдать либо продать недвижимость с приемлемой прибылью, но никто не хотел связываться, пока не появился Рид.  Такое прошлое делает место непопулярным. Сами скажите, что вы почувствовали, услышав историю о сторожке? Так или иначе, Рид купил поместье, и, кажется, ему плевать на всех мертвых  Джеррардов вместе взятых, некогда обитавшие в этом доме. Он не хочет видеть никаких чужаков на своей территории. Да, у Рида есть какие-то животные. Часть пригнали, часть привезли в клетках и коробках. Но, если спросить его мнения, то ничего необычного. Просто овцы, коровы, цыплята. И ничего необычного, насколько он заметил”.

Но тут вмешался мужчина, опиравшийся на упаковочный ящик.

– Вы знаете, мистер, тот тип, Рид, забавный. Когда он впервые сюда приехал, то сказал, что намеревается заняться, как он это назвал, “научным откормом животных”. Тут в окрестностях два или три питомника, к нему приехали их представители и предлагали животных по хорошей цене, но он отказался, сказал, что ничего не хочет. То, чем он хотел заняться, ему привезут из-за границы. Затем поставил ограду из проволоки. Самую мощную, которую я видел в жизни. А затем огородил все поместье Джеррарда высоким деревянным забором вдоль Льюэлин Крик. Затем через два метра прибил таблички “Прохода нет”, как будто там фабрика динамита.

– Но, – сказал начальник, – он имеет право не впускать чужих на свои земли, не так ли?

– Не скажу, что не имеет. Говорю только, что он забавный тип. Достаточно глянуть на тот дрянной старый дом. Зачем он разместил ту большую круглую вещь посреди крыши? Что общего у этого купола с откармливанием животных? Позже он привел то чудесное стадо, ха-ха! Я к нему хорошо присмотрелся, когда оно проходило здесь. К черту, это была самая обычная рогатая скотина, которую выгнали на шоссе, чтобы от нее избавиться. Это были…

– В последнем транспорте пришли несколько хороших бельгийских кроликов, – прервал его начальник станции.

– Вы имеете в виду тех бурых кролей? Ничего не знаю, но в скотине я хорошо разбираюсь. Я вырос на ферме, где занимались откормом скота. Его овцы и коровы не могли бы претендовать даже на награды, раздаваемые в полночь слепым судьей. А эта птица, я не могу! – Он уже не смог справиться с приступом смеха и согнулся вдвое.

Это все озадачило О`Хару. Разве Рид не утверждал, что на своей ферме откармливает не обычную домашнюю скотину?

– А что вы думаете о его увлечении обезьянами? – ирландец начал прощупывать почву.

Оба его информатора посчитали вопрос удачной шуткой. Казалось, начальник был склонен защищать Рида, но и он рассмеялся и сказал:

– Этот его бледный слуга, это нечто, не правда ли? Я всегда говорил, что он больше похож на белую крысу, чем на человека, но думаю, обезьяна-альбинос это еще лучшее сравнение.

Колин задумчиво посмотрел на него. Возможно ли, что здесь никто не знает о Чингисхане?

– Вы меня не поняли, – прямо сказал ирландец.- Я говорил не о Марко, а о настоящей обезьяне по кличке Чингисхан.

Начальник станции покачал головой. Лица обоих мужчин ничего не выражали.

– Мы не знали, что у него есть обезьяна. Наверное, ее привезли в одном из небольших ящиков. Ну, что же, мне надо проверить багажные квитанции. Если вы хотите попасть к Риду, Джимми укажет вам путь. Правда, Джимми? Если вы там раньше не бывали.

– Я знаю дорогу, – кивнул головой О`Хара. – Спасибо, что уделили мне свое время!

Когда он пошел по дороге, бездельник увязался за ним.

– Извините, не удивляйтесь тому, что здесь услышали. Эта мисс Рид, его дочь, свихнувшаяся. Я ее никогда не видел, но слышал, что временами она творит жуткие вещи. И не покупайте у него никаких подделок. В следующий раз я могу вас отвести к настоящим…

О`Хара нетерпеливо махнул рукой и пошел дальше. Его задели высказывания о девушке. И еще совет насчет покупки. Или этот дурак не понимает, что важно?

Хотя О`Хара и избегал смотреть правде в глаза, его все больше беспокоила сумасшедшая девушка, с которой он даже не поговорил и которую видел всего три минуты. Он мог про себя называть ее “благословенным и чудесным воспоминанием”, но воспоминанием оно не являлось, только несмелой надеждой на новую встречу. Поэтому визит, который он собирался нанести, был наиболее волнующим из всех.

Начало дня было милым и солнечным, но затем поднялся сильный ветер. Сейчас, в четыре часа дня, по небу носились темные тучи, обещая дождь. Покрытые пылью, сухие, бронзовые листья кружились вокруг него. Колин должен был придерживать шляпу, чтобы она не упорхнула с ними вместе. Ветер вздымал и склонял ветви деревьев, лишая их последних октябрьских украшений.

Колин шел не спеша, он хотел обдумать то, что услышал. Овцы, коровы, домашняя птица, кролики. Кто из них был способен издать звук… подобный землетрясению? Ради Бога, вот это загадка! Что-то стонало прошлой ночью, и это не была клетка, которую тащили по полу. Испугали бледную маленькую мисс сумерек.

Но если местные ничего не знают о Чингисхане, почему у Рида не может быть других тайн… для музеев и зоосадов? И что это за чудища? Никогда не слышал, чтобы кто-то откармливал в неволе больших хищников… по крайней мере, в этой части света. Таким образом, чудовища. Возможно. И что это за странная “наука”? Может он режет животных и соединяет переднюю часть одного с задней частью другого? О`Хара когда-то читал “Остров доктора Моро”, жестокости вивисекции поразили его воображение.

“Если здесь творится нечто подобное, – подумал он. – То самое время положить этому конец. Рид емне сразу не понравился, а сейчас, когда он все это обдумал, стал не нравиться еще больше. Он чрезмерно любезный и скрывает под маской мерзкий характер. А его очки слишком большие и смешные. Я бы хотел посмотреть на Рида без очков и бороды. Человек может также хорошо носить маску. Может я видел его раньше, может и нет, но, если бы увидел его выбритым, то неопределенность бы исчезла”.

Ирландец отложил размышления, когда подошел к воротам из кованого железа. Он нашел электрический звонок и нажал его. Звук раздался в сторожке, как и раньше, но поскольку казалось невероятным, что единственный слуга Рида все время сидит в этой гробнице, Колин пришел к выводу, что от звонка идут два соединения, одно из которых ведет в дом.

Именно в этой сторожке, как сказал начальник станции, повесился прежний хозяин. Когда Колин припоминал события прошедшей ночи, где-то, как блеснувшая искра, возникло сомнение. Через секунду оно исчезало. Дала о себе знать суеверная часть его натуры, которой он крайне редко позволял подавать голос.

Бледный овал в дверях сторожки – лицо Марко.

Призраки не открывают двери и не закрывают их. Кроме того, пустячно то привидение, что появляется только затем, чтобы тут же исчезнуть. Колин усмехнулся этой мысли и посмотрел за сторожку.

Дом казался еще более запущенным, хотя и менее таинственным, чем предыдущей ночью. Через деревья, потерявшие так много листьев, он увидел серые гранитные стены, а над ним многоскатную крышу старого дома, а еще выше – странный купол, как напоминание о Востоке, неуместное здесь. Купол – одна из красивейших архитектурных форм, но этот красивым не был. Они напоминал невероятно большой белый гриб.

“Где-то, когда-то… где и когда, – подумал Колин, – я уже испытал подобное впечатление?”

Мимолетное воспоминание не удавалось ухватить… и уже подходил Марко, шелестя листьями, не сметенными с дорожки. Он приветствовал О`Хару тем самым испуганным взглядом украдкой, который, наверное, был привычен для сторожа, и открыл ворота с заговорщицким выражением лица.

– Что тебя беспокоит, человече? – спросил О`Хара, войдя.- Трясешься, как мокрый пудель. У тебя лихорадка?

Мужчина покачал головой и пробормотал беззубым ртом:

– Прошлой ночь… вы наделали много шума прошлой ночью. Слишком много шума! Тишина…тишина!

Колин выпучил глаза от удивления. Он думал, что этот человек, несмотря на внешний вид, нормален, но оказалось, что он помешан.

– Ладно, парень, – успокаивающе сказал ирландец. – Если шум тебе так мешает, я постараюсь сегодня вести себя потише. Мистер Рид дома?

Марко вновь покачал головой и засунул руку в карман поношенных вельветовых штанов, а затем достал сложенный конверт.

– Прошу, – пробормотал слуга, передавая конверт О`Харе. – В середине слова на белой бумаге.

– Письмо? Но…- Колин вскрыл конверт. Как и сказал альбинос, внутри на белой бумаге были слова, слова, которые ирландец прочем с большим разочарованием.

В письме говорилось:

“Дорогой мистер О`Хара! Пишу это на случай, если вы нанесете мне визит сегодня после обеда, как намеревались ранее. С сожалением я вынужден отложить показ вам моего небольшого поместья, поскольку появились неотложные дела. Я точно не знаю, когда вернусь, скорее всего, в ближайшие пару дней. Я вас извещу и надеюсь, что вы меня посетите вновь. Еще раз извиняюсь за ненамеренную невежливость.

Искренне Ваш Честер Т. Рид”

Колин посмотрел над письмом и увидел уставившиеся на него звериные глаза альбиноса. Как и раньше, ему показалось, что слуга его не видит. Трудно было поверить, что эти черные, как головки булавок, зрачки, могут смотреть наружу.

– Итак, твой хозяин оставил тебя здесь, чтобы сторожить? – задумчиво спросил Колин.

– Я здесь… да.

– Ты здесь один? Никто не присматривает за мисс Рид?

Марко нахмурил брови и указал пальцем на письмо, затем на ворота.

– Хозяин сказал прочитать и уходить.

– Клянусь Богом, вежливо ты выпроваживаешь гостей, приятель Марко! – Колин колебался. Возможно ли, что Рид уехал, а бедную красавицу-дочь оставил под опекой красноглазого вырожденца? Если так, то не его дело становится его делом, как и любого порядочного человека. Должен быть какой-то закон, регулирующий подобные ситуации. Колин решил обсудить это с зятем. Этот умный адвокат сможет дать дельный совет. А тем временем…

– Марко, – сказал он, – посмотри мне в глаза и внимательно послушай. Если с мисс Рид что-то случится, пока ее отец в отъезде, будь уверен, что я об этом узнаю, и тогда тебе придется иметь дело со мной.  Понимаешь? Я могу порвать тебя на куски, парень, и ты хорошо об этом знаешь.

– Господин сказал… прочитать и уходить!

– Иду! Но подумай о моих словах и берегись! И скажи своему хозяину, что приходил О`Хара. До свидания, Марко!

Ворота за его спиной с грохотом захлопнулись. Колин остановился, чтобы зажечь сигару, он с трудом прикрыл спичку от порывов ветра. Когда он вновь посмотрел, Марко уже не было.

“Мне стыдно за себя, – подумал Колин.  – Пугать этого слабого, белого червя! Но это было лучшим, что пришло в голову. Не знаю, что не так с этим местом и его хозяином, но что-то не так, я в этом уверен. Я не могу силой ворваться в дом, чтобы это проверить. А может, мог бы?”

Ирландец задумчиво смотрел сквозь красивые ворота, которые Сутфен Джеррард привез из Италии. Пока он стоял, первые капли дождя упали на лицо, ветер стал терзать деревья, как вздохи гиганта – резкие, порывистые, не выносящие всяких вонючих испарений и скрытой подлости.

Перевод с польского Александра Печенкина

Георг фон дер Габеленц “Белый зверь”

Georg von der Gabelentz – Biały zwierz (Das weisse Tier, ein Nachtstuck) (1904)

 

Доктор Рудигер обернулся, гневно морща лоб:

– Нет, тысячу раз нет! Вы считаете меня ребенком, верящим в сказочки и смешные байки о духах? Я вас уверяю, что не являюсь спиритом, но, тут я с вами согласен, во время сеансов, сознательно или не сознательно, часто происходили всякие инциденты. Нельзя вот так сразу сомневаться в том, чего мы не можем объяснить, это же глупость, зазнайство! – Старый доктор распалился и говорил так громко, что обратил на себя внимание гостей, собравшихся октябрьским вечером в библиотеке одного из берлинских отелей.

Все разговоры прервались, и все стали прислушиваться к дискуссии за одном из боковых столиков. Один из собеседников, тот, к кому обращался доктор, ответил:

– Вы, наверное, имеете ввиду случай Хомеса, несколько лет назад ставший здесь большой сенсацией. Я склонен утверждать, что речь идет о мошенничестве, очень умелом обмане зрителей. Это штучки умелого фокусника, а не таинственное состояние загипнотизированной особы.

– Я этого не знаю, я не видел Хомеса и не могу судить о нем. Я имел в виду другой случай, давний, произошедший в необычных обстоятельствах. За его достоверность я ручаюсь, ибо сам был свидетелем событий.

– Вы? Правда? Расскажите! – раздавалось со всех сторон.

Слушатели придвинулись поближе к доктору Рудигеру, сидевшему у камина на низком, покрытым шкурой стуле. Его взгляд был устремлен вглубь большой комнаты, будто там, на фоне темно-красных обоев, двигалась тень пережитого им.

– Хорошо, я расскажу. Возможно, история, которая, как я уже сказал, не вымышленная и имевшая место в действительности, засвидетельствует вам то, о чем человек с широко открытыми глазами и так знает – в нашем мире происходит много чудес. Мы окружены загадками в прямом смысле этого слова: начало и конец нашего мира, нашей жизни – это вопросы, не дающие покоя разуму. Наука уже раскрыла некоторые важные аспекты физических явлений, может вскоре найдется объяснение и пережитому мной, поскольку, если не ошибаюсь, упоминания об этом случае можно найти в книгах нескольких ученых, вот так сразу я могу припомнить только Аксакова.

Вас удивляет мое возбуждение, но после того, как выслушает мой рассказ, вы все поймете. 20 лет назад я пережил необычную ночь, показавшуюся мне вечностью, в эти часы возле меня лежал страшный бледный призрак, призрак тревоги. Да, да, это было не что иное, как подлая трусливая тревога перед чем-то непонятным и необычным, превратившая меня за несколько минут в больного нервного человека.

Вы представляете, что происходит, когда кого-то охватывает тревога? Это абсолютно иное состояние, чем страх. Страх перед смертью, перед наказанием, перед физической болью сможет превозмочь любой отважный мужчина. Во время путешествия по Индии я не боялся, даже когда в Тибете был схвачен буддистами. Мне грозила страшная смерть, если бы был раскрыт мой маскарад и во мне опознали европейца, а это могло произойти в любую секунду. Но тогда я имел дело с людьми, хотя и злобными типами. Я смерти не боюсь, если она естественна, она придет за всеми, а в своей жизни я не раз заглядывал ей в глаза. Той ночью было что-то в тысячу раз более страшное, от чего я дрожал, хотя его присутствие только ощущал. Тогда я узнал, что значит тревога, трусливая тревога, поражающая нервную систему.

Началась эта история довольно давно, поэтому, господа, нужно припомнить кое-что. Прежде чем я вышел на пенсию и поселился в Берлине, в молодости я некоторое время

работал в Швейцарии, в только что построенной больнице в Женеве. В кругу молодых иностранцев я завел мимолетное знакомство с Иваном Петровым, рьяным поклонником спиритизма и членом спиритического кружка, куда и я иногда заглядывал из чисто научного любопытства.

Группа ставила целью установление контакта с миром духов и изучение его при помощи медиума. Если честно, они были людьми достаточно спокойными, а я относился к их экспериментам холодно и с сомнением, и не скрывал, что из их встреч не возникло ничего, что нельзя бы было легко объяснить обычными галлюцинациями или внушением.

Но все резко изменилось, когда я встретил там некоего господина Зассулича. Никто не знал, откуда этот необычный человек. Он сам говорил, что из Сербии, и это все восприняли на веру. Да нас это и не волновало. Хотя меня ничто не связывало с этим человеком, кроме обмена несколькими общими фразами, я намеренно уходил с его пути, чувствую неприязнь. Остальные чувствовали тоже. Я никогда не видел человека настолько отвратительного. Он был карлик, к тому же горбатый. Когда он касался какого-то предмета костистыми тонкими пальцами своих сильных рук, мне казалось, что вижу когти хищной птицы. Рыжие нечесаные волосы, бледное лицо, покрытое веснушками, скрывали его возраст.

Мне было неясно, почему, несмотря на всеобщее отвращение, его принимали в нашем кругу. Карлик имел большое влияние на всех, и особенно на Ивана Петрова.

Зассулич демонстрировал ему примеры магнетического воздействия на расстоянии, граничащие с чудом. Я пытался найти объяснение.

Когда карлик абсолютно серьезно сказал, что после смерти собирается остаться в контакте с нашим миром, никто не рассмеялся и не возразил, его эксперименты вызывали уважение даже у самых скептически настроенных среди нас.

Когда он появлялся в обществе, в момент, когда его маленькая фигурка проскальзывала в дверь, мы все ощущали, что переставали быть хозяевами собственной воли. Как я упоминал ранее, наиболее податливым был Петров.

Этот красивый и разумный человек бросился без остатка в омут спиритизма, надеялся с помощью спиритизма, несмотря на мои контраргументы, разгадать все тайны мира.

Вскоре власть серба над молодым человеком, установившаяся благодаря гипнотической связи, была опаснее и хуже, чем связь господина и раба.

Зассулич, в отличии от других гипнотизеров, гладил своей длинной рукой левое плечо избранника, которого хотел погрузить в сон. Одного прикосновения к плечу Петрова хватало, чтобы тот полностью подчинился.

Через несколько недель были заметны признаки злоупотребления им своей властью над Петровым, которому он приказывал совершать разные пакости, находясь в состоянии гипнотической бессознательности.

В нашей группе подозревали, хотя никаких доказательств не было, что единичные так и не раскрытые кражи, да даже и ограбления, дело рук Петрова под влиянием гипнотизера.

Мы видели, что молодой человек, когда не был под гипнозом, старался избавиться от власти Зассулича, пытался не встречаться с ним, но напрасно – он все больше попадал в губительную зависимость. Это нависало над ним как фатум. С каждым днем Петров становился все более неразговорчивым и пугливым, отдалялся от приятелей.

Со времени знакомства с Зассуличем, он перестал заботиться о своем внешнем виде, не обращал внимания на одежду, а когда он был очень элегантен.

Припоминаю вечер одного хмурого дождевого дня. Я увидел две фигуры, идущие по Родану к озеру, в них я узнал Петрова и горбуна. Заинтересовавшись, я пошел за ними. Они свернули в боковую улочку и вошли в портовый притон, одну из пресловутых “обителей разврата”. Мне удалось заглянуть со двора в окно большого подвала, набитого отборными босяками, моряками, грузчиками, портовыми работниками. Среди них было несколько проституток.

Петров, ранее старательно избегавший подобных компаний, вошел в нее вместе со своим товарищем. Они уселись за стол посреди пьющей толпы, приветствовавшей их громкими радостными воплями. Один из типов тут же подошел к новоприбывшим, оживленно о чем-то рассказывая, остальные тоже приблизились, будто выпрашивая что-то. Зассулич снял со стены гитару и передал ее Ивану. Тот сопротивлялся, но гипнотизер похлопал его по плечу.

Молодой человек безвольно взял инструмент в моментально затихшем зале, и стал петь одну из этих мерзких, вульгарных песенок, из тех, что можно услышать лишь в подобных заведениях. Когда он начал припев, подключилась вся стая, смеясь и хлопая в ладоши. Такое поведение вызвало бы брезгливость у любого приличного человека.

Как же низко пал бедный Петров, если позабыл семью и друзей, и отдавался непристойным развлечениям Зассулича.

Песня закончилась под громкие крики одобрения, одна из размалеванных девок обняла певца и поцеловала. Петров, не употреблявший спиртных напитков, со смехом влил в горло стопку бренди. А когда по просьбе Зассулича принесли несколько засаленных костей – они хотели сыграть на красавицу по имени Мадлен – он уже был не в себе.

Увиденное в притоне наполнило меня отвращением и ужасом. Одурманенный резким запахом табака и спиртного, щедро лившимся из окна подвала, я оставил свое укрытие и вернулся домой, никому ничего не сказав. Я знал, что Петров мог так себя вести только под гипнотическим влиянием своего искусителя.

Подозрение, что загипнотизированный соучастник горбуна Петров совершал разные преступления, появились вновь, после отъезда молодого человека из Женевы в неизвестном направлении. Даже ближайшие друзья не знали, куда он подался.

Бегство медиума поразила мерзопакостного Зассулича.  Он клялся самым дорогим, что найдет беглеца и посчитается с ним.  Я не знаю, встретились ли они снова, но когда через несколько дней на высокой скале над озером нашли пустой портфель и шляпу Петрова, мы не сомневались, что он покончил жизнь самоубийством, лишь бы спастись от преследователей.

Под покровом ночной тьмы исчез из Женевы и Зассулич. Когда стали поговаривать, что Петров не умер естественной смертью, власти приложили немало усилий для ареста серба, но безрезультатно.

Вскоре этот город оставил и я, чтобы через много лет осесть в Литве, неподалеку от границы Российской империи. С течением времени старые воспоминания стерлись, я долгое время не слышал о Женеве, ни об умершем при загадочных обстоятельствах Петрове, ни о Зассуличе.

Моя врачебная практика распространялась и на отдаленные фермы, поэтому я держал жеребца. Поскольку приходилось совершать многочасовые конные поездки, я считал, что хорошо знаю окрестные деревни и фермы.

Однажды, как и сегодня, третьего ноября я возвращался после посещения больного, жившего на краю города, и застал у своего порога всадника, слезшего с коня и шедшего к моим дверям.

Я подъехал ближе и окликнул его. Он остановился и спросил о докторе Рудигере.

– Это я. Что вы хотите?

Посланник, высокий и жилистый парень, скорее всего русский, достал из-за пазухи письмо и подал мне со словами:

– Вы должны немедленно поехать со мной к моему господину.

Я быстро распечатал письмо. Оно было примерно таким:

“Господин доктор! Прошу последовать за моим посланцем. Я болен и не могу покинуть дом. Если Вы не приедете, то я могу сгинуть! Прошу, чтобы никто не знал об этом визите!

Преданный Вам Вильгельм Розен”

Это был необычный способ приглашения врача. Да и что означали слова, написанные в дикой спешке?

Я спросил посланника, который уже натягивал поводья, о состоянии его господина. Он пожал плечами и ответил на плохом немецком:

– Ничего не знаю, вообще ничего! – При этом он скривил рот, неприятно ощерив зубы, моргал и стучал себя пальцами по лбу.

– Ты с ума сошел?

– Ничего не знаю, вообще ничего! Он никогда в этот день не остается дома, он боится и говорит, что белый зверь опять пришел! – После этих слов россиянин обернулся и вскочил на коня. У меня не было времени что-либо разузнать, парень не смог ничего объяснить, может, не хотел распространяться о болезни хозяина, имени которого я не встречал среди хозяев окрестных ферм.

Мы поскакали в сторону российской границы. Мой товарищ гнал коня и не вступал в разговоры, уклончиво отвечая на вопросы, отделываясь отговорками.

Через час мы свернули на узкую дорожку, мне совершенно незнакомую, проехали по заросшей лесом долине и возле небольшого здания таможни пересекли границу. Долина выглядела на редкость зловеще. Кроны старых сосен создавали над заброшенной дорогой густые и высокие ворота. Огромные ели сплетались своими длинными корнями, напоминающими усики полипов. Испарения, поднимающиеся от ручья, стирали очертания предметов и стирали цвета. Они наколдовывали перед глазами разнообразные гротескные образы.

Видимо, топор не касался деревьев этого леса. Когда наступили сумерки, мы, измученные и разгоряченные быстрой ездой, остановились у двухэтажного дома, в котором жил Розен. Мой товарищ взял коней, а я вошел в большое здание, окруженное обширным поместьем. В комфортно обставленном холе, увешанном охотничьими трофеями, меня приветствовал слуга, тоже русский., он провел меня через многочисленные помещения в комнату хозяина, а затем молча ушел.

Высокий, худой, безбородый мужчина в темных очках легко поднялся из удобного плетенного кресла, стоящего у необычайно большого камина и крепко пожал мне руку. Радостная усмешка блуждала по его довольно приятному лицу. На хорошем немецком он попросил меня присаживаться и поблагодарил за быстрый приезд.

Потом он сказал:

– Недавно я чувствовал недомогание. Но сейчас мне значительно лучше. Я очень благодарен за то, что вы приехали. – Говоря это, Розен подошел к двум дверям, одни из которых вели в прихожую, и старательно закрыл их, ключ он положил в карман, а затем осмотрел окна. Хозяин дома сел напротив меня.

Присмотревшись к хозяину дома, я решил, что он не болен. Несмотря на 60 лет, именно так я определил его возраст, он был строен и силен, его движения выдавали энергию и мощь. Я не посчитал его душевнобольным, поскольку его большие темные глаза говорили о терзающей его меланхолии. Спокойно, ничем не напоминая нервное письмо, он говорил о разном, о политике и тому подобном. Он не касался болезни, я не спрашивал.

Наступила ночь. Мне показалось, что она стала на дворе и заглядывала к нам в окно. Ветер прекратился, лишь изредка его жалобные завывания доносились из леса. В комнате было тихо, мы, будто бы по обоюдному согласию, беседовали вполголоса. Только старые часы на каминной полке разрывали тишину глухим металлическим тиканьем.

Розен торопливо зажег все свечи и лампы, расставил их так, чтобы были освещены даже самые отдаленные углы комнаты. Затем сел рядом со мной у камина. Его самообладание постепенно исчезало, уступая место рассеянности. Он часто смотрел на карманные часы, а затем сравнивал их показания с часами на камине. Его руки подрагивали, когда доставали золотую цепочку.  Несмотря на это, Розен разговаривал ясно и понятно, производил впечатление здравомыслящего человека, не чуждого разнообразных интересов.

Он начал разглагольствовать о равноправии и вольностях для крестьян, о преимуществах и недостатках, сопровождающих этот шаг, для государства Российского, показывая досконального знания предмета и живость ума. А затем хозяин дома вдруг забывал обо всем, даже о предмете разговора.

Стоящие на камине часы начали отбивать очередной час. Я не обратил на это внимания, заинтересовавшись рассуждениями моего необычного пациента.

Розен прервался на полуслове, посмотрел на стрелки и стал отсчитывать удары. Восемь. Хозяин дома с облегчением вздохнул и тихо сказал:

– Восемь. Он еще не придет! – Он продолжил беседу, как ни в чем не бывало, не извиняясь за свое странное поведение и не пытаясь его объяснить. Мой вопрос, ждет ли он сегодня вечером важные известия либо гостей, он проигнорировал, продолжая болтать о политике и социальных условиях.

Через час эта сцена повторилась.

Когда часы начинали бить, медленно и чисто, хозяина дома будто покидала жизнь. Розен прерывал разговор  и отсчитывал девять ударов. Затем он обошел комнату, убедившись, что окна и двери надежно заперты, и с лицом, на котором отражались страх и подавленность, вернулся к камину.

– Еще не придет! Мы должны подождать! – скрытый страх звучал в его словах, Розен подвинул свой стул поближе к моему. Он не объяснял своего поведения. Я встал, продемонстрировал, что собираюсь его покинуть. Я очень устал и не собирался проводить ночь, исследуя обряды какого-то чудака и ожидая неприятного происшествия, о котором меня даже не хотели проинформировать. Я еще не успел подняться, как хозяин дома впился в мои плечи и толкнул с неожиданной силой обратно в кресло.

– Останьтесь, заклинаю вас, останьтесь еще ненадолго! Только ради эксперимента я не покинул дом сегодня, иначе никто бы не увидел меня здесь этой ночью. Это неправда, что я болен, как написал вам в письме. Просто хотел, чтобы вы приехали ко мне, как к тяжело больному, которому врач не может отказать в помощи. Я повторяю, я вам искренне благодарен, вы мне оказали услугу, значения которой вы сейчас не в состоянии оценить. Мое поведение должно казаться вам странным. Не возражайте, я вижу, что вы начали сомневаться в здравии моего рассудка. О, не беспокойтесь, я нормален, у меня было достаточно времени, чтобы изучить свое душевное здоровью. Повторяю, я даже не чудак! Хочу лишь убедиться, что ваше присутствие, сознание трезвого объективного человека прогонит кошмар, терзающий меня и…- Тут Розен вскочил и схватил одну из больших турецких сабель, зовущихся ятаганом, и являющихся опасным оружием в руке умелого воина.  Прислонив ладонь к уху, он прислушался. Дрожь, вызванная частично нервами, а частично страхом, сотрясла его тело. Невольно и я встал, прислушиваясь. Мне вдруг показалось, что я слышу тихий звук, похожий на бег крысы по дощатому полу.  Глаза Розена заметались по комнате и остановились на дверях в прихожую, из-за которых звук, скорее всего, и раздавался.

– Вы слышите? – тихо спросил он, сжимая мое запястье. Но царапанье уже прекратилось.

Я попробовал его успокоить. Бег большой крысы по коридору была галлюцинацией или странным акустическим эффектом. Именно поэтому посланник постукал себя пальцем по лбу, у моего пациента, несмотря на заверения в нормальности, были галлюцинации. Если бы я знал их причину, то это была бы ценная подсказка в поиске метода лечения.

Стараясь говорить спокойно, я ответил:

– Ничего не слышу! Абсолютно ничего! Я думаю, что мы оба стали жертвами слуховых галлюцинаций. Объясните мне в конце концов, чего вы так боитесь?

Воцарилась мертвая тишина. Розен сел и положил саблю возле себя на стол, на котором стояли разнообразные курительные трубки. Я сидел в кресле.

– Как странно! – сказал он. – Я готов поклясться, что слышал, как он идет. Но если вы утверждаете… Вы уверены?

– Абсолютно! – ответил я.- Целиком и полностью. Вы можете быть уверены. Ничего не было!

Он в десятый раз кончиками пальцев убедился в остроте сабли.

– Вы поверите, что ей можно отрубить руку человеку? – неожиданно спросил Розен, взмахнув клинком, со свистом разрубившим воздух у моего уха.

– Несомненно, с легкостью. – Я невольно отодвинулся вместе с креслом.

Твердым взглядом Розен смерил оружие и взвесил его в руке.

– Да, да, одним ударом, одним единственным ударом можно его уничтожить! А одного удара в сердце хватит, чтобы убить человека, успокоить его навсегда! Такой ятаган действительно великолепная вещь! Но существуют твари, которых и им не убьешь. Что вы об этом думаете? – Он уставился на мои губы.  Я бы хотел видеть оружие в чьих-то других руках, а не этого раздраженного больного.

– Я? Ну, Боже мой, это зависит только от того, кого именно вы хотите убить. Тем не менее, я допускаю, что таким оружием можно любого… –  Он вдруг прервал меня.

– Тихо, ни слова! Вы слышите, кто-то скребётся в окно? Ради Бога, вы не слышите? – Он вскочил с кресла с побелевшим лицом, обшаривая взглядом темные проемы окон, его глаза были неестественно расширены. Да я и сам слышал тихий звук, будто кто-то шарил по оконным рамам, ища чего-то.

Но когда я спокойно подумал, то нашел правдоподобное объяснение.

– Думаю, это порывы ветра бросают увядшие листья в окна, – сказал я. – Кто еще может это делать?

В эту секунду часы стали отбивать очередной час. Розен повернулся ко мне и отсчитывал удары. Их было десять. Он вновь сел в кресло и пододвинулся поближе ко мне.

– Вы верите в это? Может, вы правы, и это только ветер. Но, сейчас десять, он еще не придет! Но кто его знает!

Снова воцарилась мертвая тишина. Мы долго молчали. Рядом с больным меня постепенно охватывало непонятное ощущение испуга, от которого я не мог избавиться несмотря на усилия. В комнате залегла тяжелая неестественная тишина. Многочисленные лампы и свечи разогревали воздух. Они освещали все углы, но мы ощущали, что что-то затевалось вокруг нас. Если бы я знал, что нас ожидает, что за существо уже около часа пугает нас, закрытых в комнате, выслеживая и кружа вокруг. Никто из нас не решился бы сейчас открыть дверь или одно из окон. Мы знали, что оно бы ворвалось сюда. Чего бы я не отдал, чтобы выбраться из этого дома. Я чувствовал себя вовлеченным в странные бредни Розена, мне передалось нервное состояние моего пациента, хотя шум наверняка издавала крыса, пожухлые листья или заблудившаяся ночная птица. Я хотел принять простейшее объяснение. Уговорить себя я мог, но выдержать это непонятное ожидание я был больше не в силах.

Мой товарищ непрерывно озирался, держа руку на рукоятке сабли, прислушивался то к дверям, то к окнам.

Царила мертвая тишина, ветер утих. Голубые огоньки молча подмигивали в гаснущем камине. Мы вздрагивали при каждом треске догорающего полена.

– Вызвать слуг? – спросил я, желая оказаться в обществе других людей.

– Ради Бога, нет. Они не должны об этом знать, я ничего не смогу им объяснить! Сидите! – Розен посмотрел на меня угрожающе, и я отбросил всякие мысли о звонке.

– Скажите мне, чего вы так боитесь, чего вы ждете с каждым ударом часов. В противном случае я вас оставлю. Я должен знать, с чем имею дело. – Я думал, что этот больной будет нести всякий вздор, однако любое, даже очень странное объяснение, было лучше, чем неуверенность и сомнения.

Хозяин встал, снял очки и остановился напротив меня. Затем наклонился и спросил.

– Вы меня еще не узнали?

– Нет, правда, нет, – неуверенно ответил я, – но мне кажется, что мы когда то встречались. Вы не…

– Я Иван Петров.

– Я невольно сделал шаг назад.

– Иван Петров! Боже мой, тот, умерший? Иван Петров! Тот, которого много лет назад убили на берегу Женевского озера?

– Да, именно тот. Конечно, у меня не было темных очков, а была буйная борода, и я не был седым. Поэтому вы меня и не узнали сразу же. Как вы видите, я напялил маску и до сих пор живу, если это можно назвать жизнью. Я умер для всего мира. В Женеве вы всегда были скептиком, – продолжил Петров. – Вы всегда выступали против суеверий, значит должны мне помочь. Об оккультных делах вы знаете хотя бы то, что влияние человека с сильной волей может разорвать крепкие связи, соединяющие медиума и его владыку. Вы врач, и только вы можете меня излечить! Сейчас наступает тот час, когда я его ожидаю, с вашей помощью сегодня я хочу сразиться с ним и уничтожить его. Вы меня вынудили, я не хотел вам ничего говорить, чтобы вы сохраняли спокойствие и беспристрастность. Но я вижу, что и вы ощущаете его присутствие.

– Да, но ради Бога, кто это страшное существо, преследующее вас?- спросил я. – Это кто-то из вашего окружения? А, вспомнил! Это тот жуткий горбун?

– Я не могу вам ответить. Он мертв, давно мертв.

– Значит, Зассулич умер? – спросил я. – Да… ноя не понимаю…

– Он умер много лет назад, – ответил Петров.

Сейчас мне было еще более неприятно общество мужчины, дрожь которого заставила вспомнить давно умершего человека. Какое загадочное происшествие лишило беднягу разума? Его темные глаза бегали, а выражение лица колебалось от дикой решительности до глубочайшего трусливого сомнения.

Если поначалу я сомневался, то сейчас был твердо уверен, что имею дело с безумцем, хотя страхи этого несчастного странным образом передались и мне.

Несмотря ни на что, я равнодушно произнес:

– Конечно, я помогу вам, обещаю! Только скажите, кого вы боитесь. Это призрак серба? Вы верите в духов?

– Да, – ответил Петров.- Это он! Не он лично, не его призрак, его рука, его страшная рука, пытающаяся дотянуться до меня. Горбуна, того ничтожного карлика, мне уже незачем бояться, только той руки!

– Вы же сказали, что он мертв. К чему беспокоиться? Сегодня уже никто не боится призраков! Как вы можете быть таким суеверным? – Добавил я.

Розен посмотрел на меня с горькой усмешкой, будто понимая все лучше.

– Вы обещаете молчать?

– Да.

– Ладно, тогда слушайте! Я буду потерян для мира, если вы расскажете об этом, все будут считать меня либо сумасшедшим, либо преступником. Хотя, может, уже все равно… Послушайте мой рассказ! Он снова там, этот белый зверь, сейчас он в камине, наверняка, в камине! Он хочет броситься на меня из пламени! Дрова! Дрова! Помогите мне сжечь эту тварь!

Петров пошел к корзине с дровами, стоявшей возле камина, и стал одно за другим швырять сосновые поленья в трещащий и вспыхивающий жар. Я не слышал сейчас ничего кроме треска свежей древесины и шипения пламени. Бешеная деятельность несчастного производила на меня такое же гнетущее впечатление, как и его постоянный страх. Я ему помог, и мы вбросили все содержимое корзины в огонь, пламя вырвалось ввысь. Петров впервые упомянул о белом звере, о котором раньше сказал слуга.

Что за призрачный зверь терзал его больное воображение, заставлял дрожать, и был готов добраться до хозяина дома даже сквозь огонь, и которого в приступе бессильной ярости Петров хотел сжечь?

А я, врач и скептик, помогаю ему в этой безумной затее!

Мы снова старались услышать какие-то звуки, напряженно ждали, как стража, ожидающего ночной атаки врага.

– Ну и бухает, ну и горит! – страшно рассмеялся Петров.- Сможет ли этому противостоять белый зверь?

Хозяин присел перед камином, затем поднялся и принялся рассказывать. Быстро, путанно, все время прерываясь и оглядываясь, он рассказал мне следующее:

– Вы знаете, что я бежал из Женевы. Меня не убили, я взял другую фамилию, много путешествовал и в конце концов остался здесь. У Женевского озера я оставил шляпу и портфель, чтобы замести следы. Прошло много лет, я уже поверил, что освободился от Зассулича. Никто из моих женевских приятелей не знал, где я обитаю, меня считали умершим. Однажды, представьте себе, вечером, сегодня исполняется ровно 17 лет с того дня, меня охватило странное беспокойство. Открывая двери, я обернулся – Зассулич стоял у меня за спиной. Я за много часов до этого знал, что он придет, ощущал его приближение – влияние магнетизма усиливалось. Его злобные глазки, его ехидная триумфальная усмешка подсказали мне, что серб хочет использовать меня в каком-то преступном плане, именно для этого он протянул свою длинную руку, надеясь вновь подчинить меня своей воле.

Я испуганно отпрыгнул и отступил за стол, который толкнул в противника.

Я не мог позвать моих слуг, так получилось, что в этот день я их отпустил. Он застал меня одного и безоружного.

Горбун выпрыгнул из-под стола как кот, и вцепился в мое плечо когтями как у обезьяны. Визгливым голосом он выкрикнул:

– Вы в моих руках! В этот раз я вас не выпущу!

Меня охватило отчаяние. И я сорвал со стены наточенную саблю и махнул ей по руке, похожей на лапу паука, тянущуюся к жертве. Чудовище отпрыгнуло с криком, я нехотя лишил его руки.

Когда я увидел кровь и искаженную дьявольской яростью и болью мерзкую морду, я ринулся на него и заколол саблей. Я поднял горбуна и бросил тело в камин, забросав тело поленьями. Я замер перед камином и не успокоился до тех пор, пока не сжег полностью того страшного человека, терзавшего меня. Я не испытывал мук совести из-за своего поступка, он стократно заслужил такую смерть. – Петров замолк, прислушался, а затем продолжил:

– Когда огонь погас, я старательно собрал останки в сумку, чтобы ее спрятать или уничтожить. Это был жуткий труд. Я нашел все, кроме правой руки. Я обыскал всю комнату, но она исчезла. Я должен был и ее бросить в огонь, и мог забыть об этом из-за сильных переживаний. Я еще раз обыскал камин, перерыл каждую кучку пепла – ничего.  Вообще ничего! Я схватился за голову, решив, что сошел с ума. Понимаете, эта рука, эта жуткая рука, не была сожжена, она исчезла при таинственных обстоятельствах, беззвучно. Когда я сидел у камина, она сбежала в какой-то угол, а может, выбралась в это окно. Я передвигал всю мебель, светил под каждый шкаф. Будто безумец я перерыл жуткие мешки с останками, вытаскивал отдельные кости, высыпал все, складывал их вместе, выложив на полу перед собой весь скелет, сто раз протирал глаза, но руки не было! Перетер обожженными пальцами весь пепел, несмотря на жуткую вонь и ожоги, – все напрасно. Все напрасно! Руки не было! Как я могу вам описать, что тогда пережил! Никто не видел приезда Зассулича, никто не заметил его исчезновения, никто его не искал. Преступление осталось нераскрытым и неотмщенным.

Тогда я и выдумал байку для слуг, что боюсь призрака, и поэтому никогда не остаюсь в доме на ночь.

Они боялись бледного зверя, хотя его никто и не видел. Это смешно, но я опасался, что однажды он придет… С вашей помощью я хочу ему противостоять, уничтожить последнюю частичку этого мертвого упыря, разрушившего мою жизнь. Поэтому я прошу вас не смеяться надо мной и не воспринимать как безумца. Я не сумасшедший, действительно, не сумасшедший!

– Но, – спросил я, – как можно мириться с такой странной иллюзией, будто исчезнувшая отрезанная рука вам угрожает? Это всего лишь галлюцинация.

Признаюсь, этим вопросом я хотел успокоить прежде всего себя.

Петров поспешно ответил:

– Как это выносил? Скажу вам об этом. Вы сами не ощутили, что сегодня необычная ночь? Сегодняшняя ночь полностью отличается от предыдущей, полностью! О, есть ночи прекрасные и спокойные. Я люблю это безлюдье, этот лес, эти луга! Но сегодня, эта мертвая тишина вокруг дома, даже не слышен шум ручья, только это шарканье, доносящееся из-за дверей и окон, тихий шелест, который я отчетливо слышал. Вы думаете, что это крысы на веранде, но нет, это белый зверь. Я чувствую, что он близко, он подстерегает меня и найдет в темноте.

Его рассказ мог опираться на некие факты, но быть плодом измученного горячкой разума. Как врач я могу утверждать, что несчастный страдал чем-то вроде мании преследования, болезненное чрезмерное раздражение нервной системы, усугубленное жуткой атмосферой нынешней ночи, которая подействовала и на меня.

Мой собеседник сидел на стуле, будто придавленный воспоминаниями о жутком поступке и смотрел в пол. Больше он ничего не сказал.

Мне показалось, что я слышу стук наших сердец, такая царила тишина. Мы напряженно прислушивались. У меня не хватало смелости заглянуть в пышущий жаром камин. Казалось, что увижу там мертвого горбуна.

Часы на каминной полке медленно пробил 11 раз. Петров считал.

– Одиннадцать, вы слышите, одиннадцать! Как и тогда, одиннадцать! Сейчас он должен прийти! – Голос хозяина дома был одновременно визгливым и охрипшим.

В жутком возбуждении он стал метаться по комнате, размахивая саблей, и опасливо глядя на пол, под шкафы и в разные углы. Затем он застыл посреди комнаты, сильно наклонившись вперед, как борец напряг все мышцы, и впился взглядом в дверь. На его лбу проступили бисеринки пота.

Я тоже вскочил. Сумасшедший с обнаженным оружием вызывал у меня меньше опасений, чем все яснее слышимый шум, доносящийся из коридора. Я уже не сомневался – что-то приближается к дверям. Но это не были спокойные шаги человека или животного. Это было похоже на нетерпеливое царапанье ногтями. Я почувствовал как холод окутал меня с головы до пят. Напрасно я осматривался в поисках оружия, хотя и понимал, что уже ничто не поможет. Сейчас должен был войти и броситься на нас тот жуткий зверь, которого уже 17 лет боялся Петров, с той самой трагической октябрьской ночи.

Я громко заорал, затем крикнул это еще раз:

– Там ничего, наверное, ничего! Ради Бога, успокойтесь.

Я пытался себя уговорить, что это всего лишь горячка, но мне не удалось.

– Он идет! – выкрикнул Петров неестественно охрипшим голосом.

Его широко раскрытые глаза, в которых читался безумный страх, наблюдали за каким-то существом, подползавшим к нему по полу. Он медленно поднял руку с оружием над головой. Хозяин дома тяжело дышал. Его седые волосы встали дыбом.

Я знал, что что-то там было, слышал его – будто кто-то скребся длинными ногтями. Но ничего не смог разглядеть, как ни напрягал взгляд. Я почувствовал, действительно почувствовал, что в комнате есть кто-то, кроме нас.

Тех мгновений я не забуду до самой смерти. Я трясся от страха, и должен был держаться за стол, я был близок к обмороку, мои нервы были натянуты, как тетива, которая вот-вот лопнет.

Вдруг оружие Петроыа опустилось, а через секунду он издал страшный крик и упал на пол. Его пальцы выпустили саблю. Он размахивал руками, пытаясь сбросить что-то, вцепившееся в его грудь. Петров наносил удары невидимому противнику. При этом он страшно вскрикивал.

Я не мог пошевелиться, руки и ноги были будто свинцовые, я беспомощно присматривался к жуткой битве.

Через несколько секунд все стихло, выкатившиеся глаза безумца остекленели. Тело не дергалось, рот был открыт как у висельника.

Энергия постепенно возвращалась ко мне, исчезало пугающее ощущение зависимости от более могущественной силы.

Я дернул шнур звонка и уперся изо всех сил в закрытую дверь. Кто-то помог мне снаружи и двери неожиданно открылись. Старый слуга помог мне поднять потерявшего сознание хозяина, перенести его на кровать и раздеть.

Петров был мертв, но мне не удалось найти никаких повреждений. Причины смерти надлежало искать в тяжелой внутренней болезни. Безутешный слуга заверил меня, что его хозяин никогда не болел, никогда ни на что не жаловался.

Вскоре прибежали слуги, разбуженные криками о помощи и моим звонком. Я рассказал, что случилось. Они так же ничего не понимали, как и я.

Мы открыли все окна комнаты, чтобы выпустить душный горячий воздух. Слуги смотрели на меня, их лица были испуганы. Позже они сказали, что я побледнел, как побеленная известью стенка.

Наиболее громко убивался по господину старый слуга, высказывая безумные домыслы о болезни Петрова.

Желая успокоить нервы, я оставил вопящих слуг и вышел в комнату рядом, чтобы вспомнить все жуткие детали произошедшего и понять всю необычность последних часов. До этого я никогда не видел абсолютно здорового человека, умершего при таких загадочных обстоятельствах. Надо было сосредоточиться, иначе можно было свихнуться.

Прошло пару часов. Начался день. В комнатах, пугающих в ночи, сейчас было светло и приятно.

Двери комнаты тихо приоткрылись, и появилась голова старого слуги. Дрожа, он выдавил из себя:

– Очень прошу, господин доктор, пойдемте со мной и посмотрите, что случилось! Белый зверь был там!

Я последовал за стариком в спальню Петрова, остальные тоже, они стояли кольцом и с испуганными лицами пялились на останки хозяина. Многие шептали:

– Белый зверь.

– Вы видите это, доктор? Это был белый зверь!

Я быстро подошел.

На шее несчастного виден хорошо, так, что можно было разобрать папиллярные линии, отпечаток большой, худой руки, впившейся в горло.

 

Перевод с польского Александра Печенкина

 

Френсис Стивенс “Цитадель страха” Глава 16

 

Глава 16 “Дом”

 

О`Хара подошел ближе, схватил искусно сделанную металлическую спираль и с силой потряс ворота.

– Эй, там! – крикнул он. – Если это городской зоопарк, то почему вы позволяете своим агрессивным павианами и гориллам шастать по окрестностям?

Сторож, открывший ворота обезьяне и захлопнувший их перед преследователем, не ответил, если не считать ответом нечленораздельное бормотание.

Это был высокий худой мужчина с узким, треугольным лицом. Одет он был в грубые вельветовые брюки. Он украдкой  бросал на Колина заинтересованные взгляды из-за орнамента ворот.

Ирландец хорошо видел его в свете фонаря и подумал, что сторож очень бледен, будто очень испуган или только что пришел в себя после тяжелой болезни.

– Что это значит? – спросил Колин. Его возмущение возросло, когда он вспомнил трудности и неудобства долгой погони и предшествующей ей схватки. – Можешь ничего не говорить. Я видел, как эта скотина сюда вошла, хотя и сейчас ее не вижу. Я хочу войти и поговорить с человеком, отвечающим за это место, и ведущим себя с безумными гориллами, будто они гости на приходском пикнике. Впусти меня, или мне самому выломать эти ваши узорчатые ворота? – Ирландец резко рванул железо, человек отпрянул.

– Перестань! – нервно крикнул он. – Немедленно перестань! Ты шумишь… страшно шумишь! Перестань! – Голос мужчины звучал так, будто у него не было зубов – приглушенное визгливое бормотание.  Но зубы у него были: когда Колин отпустил решетку, он прижался к ней лбом, обнажив их в зверином рычании. В блестящих глазах красновато отражался свет фонаря. Мурашки пробежали по спине ирландца. Он инстинктивно сделал шаг назад.

Но Колин О`Хара не из тех, кого от проведения расследования может отпугнуть остолоп с бледной туповатой мордой и красными глазами, прячущийся за воротами, и он это доходчиво объяснил.

– И, – закончил ирландец, – сейчас же позволишь мне поговорить с джентльменом с очень плохим вкусом, держащего тебя и твоего брата-гориллу в качестве домашних любимцев! А если нет, то я сюда войду, так или иначе. Посмотрим, правда ли О`Хара гнался за обезьяной через болота и рвы лишь для того, чтобы его усилия остались невознагражденными.

Охранник угрюмо ушел, бросив через плечо:

– Подожди, я схожу к хозяину.

– Подожду, но не испытывай моего терпения!

Фигура исчезла в царящей за стеной темноте. О`Хара, заглядывая внутрь, мог увидеть только несколько метров квадратных засыпанного листьями гравия, на который падала тень ворот. Там находилось кубическое строение под резко заостренной крышей, увитое плющом. Колин подумал, что это заброшенная сторожка или какой-то памятник. Скорее, второе, нигде не было заметно окон или дверей. Дальше на фоне звездного неба виднелись только силуэты деревьев. Сквозь крону не пробивался свет, не доносилось ни звука, кроме шелеста сухих листьев под дуновением ночного ветерка.

– Странное место, – пробормотал ирландец, – и думаю, О`Хара, когда ты туда попадешь, то сразу захочешь его покинуть. Интересно, тварь, за которой я гнался, имеет отношение к тем делам? Могла ли обезьяна, будь она хоть семи пядей во лбу, натворить такого в бунгало? Нет, наверное, просто совпадение, так что задам взбучку владельцу животного и отправлюсь домой.

Придя к такому выводу, Колин стал тяготиться затянувшимся ожиданием. Сторожа уже не было с четверть часа и, судя по отсутствию признаков жизни, ирландец мог быть единственным человеком на несколько километров вокруг. Ирландец переминался с ноги на ногу и имхо ругался.

– Этот бледный придурок надо мной издевается! – пробормотал он. – Наверное, по его вине эта тварь сбежала, и он и не собирался идти своему драгоценному господину.

Возле ворот был звонок. Колин его слышал раньше.

Он пошарил по стене, нащупал кнопку и сильно нажал на нее. Звонок зазвенел, но зазвенел он в заросшем плющом строении неподалеку от ворот. Значит, это была сторожка.

Резкий звук раздался так неожиданно близко в царящей вокруг тишине, что Колин колебался, прежде чем позвонить вновь.

Донесся ли тихий шорох из сторожки, или это ветер играл листьями?

Шум прекратился. Колин подождал, никто не появился, и он вновь позвонил. Он давил кнопку звонка около пяти минут, сначала без перерывов, а затем чередуя длинные и короткие звонки. Только эти звуки служиди ему наградой.

Раздраженный и разозленный О`Хара отошел от ворот и стал присматриваться к стене. Непрерывной стене высотой метра в три, тянущейся вправо и влево.

– Пиджак на стену, – сказал Колин, снимая его, – и вскоре буду с другой стороны.

Он уже собирался набросить пиджак, чтобы прикрыть острые, грозно выглядящие, наконечники, но передумал, а затем надел его. Из-за ворот донесся какой-то звук. Возвращался сторож, или звонок заставил кого-то сделать хоть что-то.

Колин посмотрел через ворота. В темноте появилась фигура, шедшая быстро, рядом с ней виднелись белое лицо и красные глаза сторожа.

Когда незнакомец приблизился, в слабом свете Колин разглядел бородатого мужчину в круглых очках в черепаховой оправе с гневным выражением на лице.

– Вы тот негодяй, что сломал руку бедному животному? Марко, открой ворота и впусти его!

О`Хара был так сбит с толку ударом на опережение, что Марко, тип с бледной мордой, успел открыть ворота и широко распахнуть их, прежде чем ирландец подобрал подходящий ответ. Он вошел, не колеблясь, остановился перед хозяином дома, в то время когда ворота закрылись за спиной.

– Ваше животное меня едва не задушило, – возмущенно начал он. – Почему вы выпускаете его по ночам? Если бы я был мал и слаб, оно бы меня убило! Зверь пытался меня задушить, когда я размышлял в собственном дворе! А может, вы дрессируете своего красавчика, натаскивая на убийство?

Бородач рассмеялся. Его голос был тих, расслаблен, и в нем чувствовалась едва уловимая насмешка.

– Мой дорогой, прошу вас не доводить обвинения до абсурда. Если, как вы утверждаете, Чингисхан напал на вас первым, то я должен перед вами извиниться. Может, будет лучше, если войдем в дом и спокойно все обсудим. Вы пойдете за мной, сэр?

О`Хара колебался, но лишь секунду.  У него были определенные сомнения, не перерастающие в подозрения, не умнее ли будет остаться снаружи. Однако благоразумие не относилось к добродетелям, импонирующим О`Харе. Когда бородач пошел к черным теням деревьям, ирландец последовал за ним. Он чувствовал отвращение к бледному сторожу, наступавшему ему на пятки и производившему неприятное впечатление. Это была глупость, поскольку ни один человек, хотя бы тот же сторож, ничего не может изменить в данной ему природой внешности.

Если речь идет о монстре, за которым он гнался, то, скорее всего, речь идет о дорогом любимце, а его хозяин может знать о его дикости, а может и не знать.

Дорога была едва видна, Колин не заметил, что они подошли к дому, пока резко не свернули и не оказались перед входом. Свет, падающий из открытых дверей, прикрывал глубокий каменный портик и ворота, создающие арку над подъездной дорожкой.

По ним Колин оценил, что дом относится к большим и величественным, но он еще не мог понять, это жилое строение или общественное.

Трое мужчин поднялись по ступенькам, прошли по веранде и вошли в квадратный старомодный холл.

За дверями хозяин дома обернулся к гостю. Он был старше, чем Колину показалось изначально, его тщательно подстриженная борода а-ля ван Дейк была щедро украшена сединой. Но темные глаза за круглыми линзами были живыми, в них светился недюжинный ум, что в сочетании с быстрой энергичной походкой омолаживало хозяина дома.

Колин заметил, что хозяин держит левую руку в кармане плаща.  Он обратил внимание, потому что рука находилась там постоянно с момента их встречи. Колин видел правые или левые руки разных людей, спрятанные в карман, и всегда это означало только одно. Сам он был не вооружен.

– Не хотите ли присесть, сэр? – довольно вежливо спросил мужчина. – Мне нужно отлучиться на пару минут, чтобы проинструктировать Марко, как вправить руку Хана. Бедное животное страдает.

О`Хара согласился.

Пока Марко проходил через комнату, следуя за своим хозяином, гость имел возможность внимательно присмотреться к его лицу. Стала понятна причина его исключительной бледности: Марко был альбиносом. Слуга снял шапку, обнажив гладкий овальный череп, покрытый редкими белыми волосами, торчащими в разные стороны. В более ярком свете его глаза, в темноте поблескивавшие красным, были красновато-розовыми. Присмотревшись, О`Хара подумал, что эти глаза направлены внутрь, а не наружу. Зрачки напоминали черные точечки.

Казалось, мужчина в буквальном смысле отвел взгляд и лицезрел не свое окружение, а секреты собственной души. Ребяческая и несправедливая мысль, ведь он ничего не имел против Марко, кроме необычного вида сторожа.

Оставшись один в гостиной, О`Хара оценивающе осмотрел комнату. Первое впечатление было приятным. Все освещала подвесная лампа, чей кремовый шар рассеивал мягкий свет. В глубине большого камина горело полено. Мебель была непритязательная и простая, но добротная. Не было ничего таинственного или угрожающего в этой хорошо освещенной, ухоженной и пустой гостиной.

Но, стоя здесь, О`Хара вновь ощутил то же беспокойство, что и когда входил в ворота поместья. Будто воздух был насыщен чем-то неприятным, какой-то непонятной угрозой. Кроме того, в нем чувствовался слабый, но неприятный запах. Может, именно это его и беспокоило. Колин подумал, а не держит ли хозяин других зверей, кроме Хана, в своем доме и действительно ли тайна бунгало близка к раскрытию.

Двери открылись, и вошел хозяин дома.

–   Как же так? Вы продолжаете стоять? – начал мужчина, но Колин прервал его гостеприимные протесты, которые могли бы показаться дружескими, если бы не левая рука, остающаяся в кармане.

– Не сяду. Не сяду ни на один приличный стул, потому что я с ног до головы в грязи.

– И, кажется, что это мы, точнее, Хан в этом виноваты. Позвольте мне все исправить, мистер…

– О`Хара.

– Меня зовут Честер Рид. Покуда вы сюда не пришли, мистер О`Хара, я, на основе доклада Марко думал, что вы встретили Чингисхана на дороге и сломали ему руку дубинкой или пулей, пытаясь его поймать. Теперь я склонен поверить, что это я обязан дать разъяснения. Прежде чем я это сделаю, не могли бы вы рассказать, что произошло?

Что-то в этом человеке, в тоне его голоса, казалось О`Харе неясно знакомым. Неприятно знакомым, будто бы их предыдущая встреча, если она имела место, была очевидно недружественной. Но фамилию Рид он слышал впервые, а лицо хозяина дома не вызвало никаких воспоминаний. Без сомнения, он всего лишь напоминал какого-то давнего знакомого.

Ирландец начал свой рассказ, но только после того как Рид вынудил его присесть, а сам принес графин, рюмки и коробку хороших крепких сигар.

Хозяин дома все делал правой рукой, левая оставалась в кармане. Колин начал думать, что его подозрения беспочвенны. Может, у мужчины была деформирована рука и это просто привычка. Нахмуренное лицо говорило о неудобстве исполнения обязанностей хозяина дома одной рукой. Рид два или три раза прервал движение, стараясь не вынимать левую руку из кармана.

Когда гость закончил рассказ, хозяин с огорченным лицом покачал головой.

– Это результат халатности Марко. Он хороший дрессировщик, но считает Чингисхана человеком, а не обезьяной. Я не представлял себе, что Хан может быть опасен. Он кроткий и податливый, как ребенок, ест за столом, утром сам одевается, помогает Марко в работе с другими зверями… собственно, делает все, что может делать человек, разве что не пишет, читает и говорит. Допускаю, что в лесу Чан сбросил одежду, а вместе с ней и покорность. Я должен вас поздравить, мистер О`Хара. Я бы не хотел помериться силами с Чингисханом.

– Мы раньше никогда не встречались, мистер Рид? – Этот не связанный с темой разговора вопрос застал хозяина дома врасплох. Колину показалось, что веки за округлыми стеклами очков странно моргали, затем Рид ответил спокойным, но изумленным голосом:

– Я уверен, что нет, мистер О`Хара. Вы не из тех, кого легко забыть. – Колин увидел его насмешливую улыбку и мрачно осмотрел себя.

– Вы можете так говорить… но я не всегда напоминаю варвара, как в эту минуту. Ваш любимец неслабо меня потрепал. Вы упоминали о других животных. Скажите, каких животных вы тут держите. Никто из них не сбегал прошлым летом?

– Никогда! – Рид выделил это слово, о чем, видимо, пожалел, потому что постарался исправиться. – То есть, никогда, насколько мне известно. У меня странный набор, приходится признать. Я тут выращиваю животных своими методами, а затем продаю зоосадам и зоопаркам. Это моя работа. Но я принял все меры предосторожности и опасность не больше, чем в обычных зоосадах или питомниках. Это животноводческая ферма. Только вместо коров или овец я занимаюсь специфическими животными. Никто из них не является столь сильным или диким, чтобы угрожать кому-то в случае побега…и кроме того, они все закрыты крепкими решетками и огражденими.

– А Чингисхан? – спросил О`Хара, поднимая рыжие брови.

– Мы это уже прояснили. Теперь Хан не получит прежней свободы. В другой раз, если вы придете днем, я охотно покажу вам зверей.  Это привилегия немногих, но… – Прервавшись на полуслове, Рид схватился рукой за ручку кресла и приподнялся с неясным окриком.

Откуда-то – хотя направление вычислить было трудно – донеслось странное причитание. Пол задрожал, а Колин почувствовал тошноту.

Звук доносился от силы 10 секунд и оборвался так же внезапно, как и начался.

В комнате над их головами раздался топот и слабый крик…это был женский голос.

Колин нервно вскочил, он был убежден, что рядом происходит что-то очень плохое.

Рид удержал ирландца, положив руку ему на плечо.

– Не беспокойтесь, прошу вас. Этот голос…я сам вам скажу, вы это можете узнать и из других источников. Я здесь живу одиноко вместе с Марко и… моей дочкой. Она…сумасшедшая. Это болезненная тема и большая беда, но так уж нас испытывает Бог или Провидение, а может, другая сила, правящая миром. Моя дочь не переносит этих бедных животных и часто кричит, когда слышит шум, доносящийся из клеток или вольеров. – Пока он говорил, выражение нетерпеливости, искажавшее черты его лица, исчезло, уступив место глубокой и болезненной печали.

Колин вытаращился от удивления:

– Значит, первый звук издал один из ваших зверей. Удивительное животное должно обладать подобным голосом. Хотел бы на него посмотреть.

– Эти вопли? – Рид выглядел неуверенным в себе. – Я не могу этого объяснить, мистер О`Хара. Может, Марко перетаскивал одну из небольших клеток …или сундук. Да, – более уверенно сказал он, – скорее всего, тянул тяжелый сундук по полу.  Мою бедную дочь больше всего пугают такие безобидные звуки.

У О`Хары на кончике языка вертелся вопрос, почему Рид не отправил дочку в санаторий или психиатрическую лечебницу, если присутствие животных так на нее воздействует. Но сдержался. Это было не его дело. Вместо этого ирландец сказал:

– Выражаю вам мое соболезнование и полностью разделяю ваши чувства. А что касается приглашения, с удовольствием посещу вас в какой-то из дней.

– Если Чингисхан нанес вам урон или повредил ваше имущество, я охотно…

– Ничего подобного. Я сравнял счет с бедной обезьяной. Сказать по правде, у меня достаточно свободного времени, и я люблю зверей. Не доставит ли вам неудобств, если я зайду завтра после обеда?

– Почему? Заходите, – Рид произнес это очень сердечно. –  Приходите в любое время и позвоните у ворот. Марко вас впустит.

– Благодарю, мне уже пора. Кстати…- Он со смехом прервался, а затем пояснил. – Ваш Чингисхан знает окрестности  лучше меня. Он вел меня такими тропами, что сейчас я не имею ни малейшего представления, в какой части Америки нахожусь.

– Этот дом находится неподалеку от Ундины, – усмехнулся хозяин. – А Карпентер, куда, я предполагаю, вы хотели бы вернуться, следующая станция на этой дороге. У меня нет машины, иначе я бы приказал вас отвезти, но Марко может провести вас до станции. Если вы хотите…хм… привести одежду в порядок..

– И смыть с себя грязь и кровь, – перебил его Колин. – Это хорошая мысль, потому что я сомневаюсь, что в таком виде меня впустят в поезд. Не зовите Марко. Я сам найду дорогу, если вы мне укажете направление, и благодарю вас.

– Как хотите. – Рид провел его на второй этаж, в хорошо оборудованную ванную. – Здесь одежная щетка, а там мыло и чистые полотенца. Я подожду вас в гостиной. У вас полчаса, поезд отходит в пять минут одиннадцатого. Извиняюсь, что не могу прислать вам в помощь слугу, но мы живем тут скромно, Марко и Чингисхан – мои единственные слуги.

– Чингисхан меня уже обслужил, – пошутил О`Хара, – и у меня нет охоты повторять это снова. Я буду через 10 минут, мистер Рид.

Оставшись в одиночестве, Колин чистил одежду и размышлял об особенностях дома, в который попал: ” Сумасшедшая дочь и зверинец, требующие постоянного ухода, а у него всего один слуга! Может, из-за нехватки средств? Единственная комната, увиденная мной, хорошо меблирована, а здесь стильная ванная… много чистых полотенец. Хозяин одет не бедно. Странно, что он не нанял хотя бы одной женщины для присмотра за бедной девочкой. И он утверждает, что твари не могут отсюда сбежать! А шум перетаскиваемой клетки! Это должна была быть очень тяжелая клетка, чтобы так сотрясать дом, хотя иное объяснение найти трудно. Тем не менее, если бы у Макклеллана была голова на плечах, он бы нашел этот дом и обыскал его.  Нет, он бы не поверил, что дикая тварь, напавшая на Клеону, была чем угодно, только не человеком”.

Ирландец вычистил одежду, насколько это было возможно, и стал мыть лицо и руки.

“Странно, что соседи сидели так тихо. Карпентер рядом, дело было громким. Почему во все это не был вовлечен мистер Честер Рид с его фермой по откормке, человекоподобной обезьяной и прочим? Это еще большая загадка, чем остальные. Я буду вежливым и милым с беднягой, может, завтра найду разгадку. Ну, сейчас я уже могу показаться среди людей… и у меня есть еще немного времени”.

Он пошел в сторону лестницы. В этот момент в конце коридора открылась дверь, и мужчина обернулся, услышав тихий щелчок ручки. В дверях стояла самая грустная и самая красивая девушка, виденная Колином когда-либо. Это могла быть только безумная дочь Рида, но ирландец обо всем позабыл, пораженный ее красотой.

О`Хара не мог знать, что она о нем думала. Приоткрытые губы и широко раскрытые глаза могли выражать и удивление, и испуг, и ожидание.  Странно, но О`Хара был убежден, и тогда, и позднее, что трудно даже предположить, чего девушка могла ожидать от человека, которого раньше никогда не видела. Он был убежден – и эта убежденность, так же, как и предыдущая, не имела никаких оснований – что она хотела ему что-то сообщить, что-то, что ему необходимо знать и что касается их обоих.

До сих пор О`Хара сравнивал всех женщин с Клионой, сравнение было не в их пользу, эта была первой, кого не с кем сравнивать. Она единственная в своем роде, неземная, но, вместе с тем, напоминала обо всех чудесах земной природы. Чернота ее волос и глаз напомнила тайны сумерек и блеска звезд.

Она была высокая и тонкая, рост и худые обнаженные плечи роднили девушку с дриадами, живущих в стволах верб и выходящих танцевать на рассвете. Волосы вьющимися темными локонами опадали на зеленое платье. Колин видел лишь красоту этих волос и не обратил внимания, что платье старое и потрепанное, что свисает обрывками к босым ступням и настолько вытертое, что местами через него просвечивает белое тело.

Ее лицо было продолговатым и овальным, а глаза светились так, что казались наполненными непролитыми слезами. В ней сочетались чары ночи и полная грусти красота лесных озер, с прижавшимися к ним звездами и деревьями.

Такое чудесное видение явилось Колину О`Харе. Если бы он не был Колином О`Харой, если бы любил другую женщину, кроме своей сестры, тогда может быть и не увидел бы он этого чуда. Тогда бы он увидел только щуплую девушку в порванном зеленом платье, может, и красивую, но худую и очень меланхоличную. Как кто-то из них мог догадаться, что они уже встречались? 15 лет – это бесконечность, поглощающая воспоминания, за 15 лет маленькая девочка изменилась будто под воздействием чар. С первого взгляда они узнали друг друга, но это было не то узнавание, что может охранить от страданий. Будучи бестелесным и неземным, оно не защищает от последующей боли.

Колин не знал, сколько он простоял, глядя на девушку и ожидая известия от нее. Это не могло продолжаться дольше, чем несколько мгновений. Тут ирландец услышал голос Рида.

– Это вы, мистер О`Хара? У вас осталось немного времени до отправления поезда.

Колин вздрогнул, а девушка, собиравшаяся ему что-то сказать, приложила два пальца к губам и скользнула обратно в комнату.

О`Хара сошел по ступенькам, как человек, вырванный из сна. Он не знал, что случилось, но осознал, что произошло нечто важное. Каждый нерв и каждая мышца его гигантского тела пульсировали жизнью, и если бы девушка не сделала предостерегающий жест, он бы пошел к ней, а не к Риду. Хозяин дома приветствовал его у подножья лестницы подозрительным взглядом.

– Я слышал, что вы задержались наверху. Моя дочь с вами говорила? Бедное дитя, готово говорить с чужаком, как с собственным отцом!

Колин был шокирован. Значит, это была сумасшедшая дочь Рида! А он…он… Что же, делать нечего. Ему показалось, что впервые его жизнь перевернулась с ног на голову. Но сумасшедшая? Безумие ли придало ей волшебную внешность, сделало ее такой чуждой, такой прекрасной?

– Я не говорил с вашей дочерью, – вежливо и грустно ответил ирландец, он жалел, что не сделал этого. – Вы мне покажете дорогу к станции?

– Доберетесь без проблем. Выйдите в ворота, свернете направо и пойдете вдоль стены. С того места, где она кончится, вы увидите огни станции. Спокойной ночи!

Когда Колин спускался по ступенькам, двери закрылись с ненужной резкостью. Чуть позже она открылась вновь.

– Если вы хотите других указаний, – закричал Рид, в голосе которого слышались нотки смеха, – спросите у сторожа! – Он еще раз хлопнул дверью.

После первых слов Колин обернулся и увидел Рида, стоящего в освещенных дверях, и ему показалось, что с хозяином произошла какая-то незначительная перемена. Ирландец стоял как вкопанный, всматриваясь в закрытые двери. Чуть позже он задумчиво поскреб голову.

– Спросите…у…охранника, – пробормотал он. – Что, черт возьми, имел в виду этот дурак. И почему смеялся, говоря это? И что в нем изменилось…ах, его рука! Рид вынул руку из кармана и…она была большая…белая…покрытая мехом.

“Ничего удивительного, ели кто-то носит перчатку на одной руке, но почему именно такую, из белого меха? – подумал Колин. – Мистер Рид, мистер Рид, вы полны загадок, маленьких и побольше, и вы мне не нравитесь! Но ваша дочь…”

Нелегко было найти тропинку в темноте, ирландцу дважды показалось, что он заблудился. В конце концов он увидел свет газового фонаря, стоящего у ворот. Он увидел ворота и красноватый отблеск поросшей плющом сторожки. Когда ирландец подошел ближе, то услышал тихий звук. Он напряг глаза, ослепленные светом фонаря, и ему показалось, что дверь сторожки открыта. Черный прямоугольник, более темный, чем окружающий его плющ, а в середине проема… бледное овальное пятно…лицо?

Пятно исчезло, и когда Колин дошел до сторожки, его встретили закрытые двери и тишина. Если в ней и были окна, то их скрыл плющ.

Поскольку ворота не были заперты, О`Хара не хотел мешать отдыхающему слуге Рида. После его прикосновения ворота открылись, и Колин пошел своей дорогой.

 

Изольда Курц “Солнечный призрак”

Isolde Kurz – Słoneczna mara (Der Sonne-Geist)

Изольда Курц (1853 – 1944) немецкая писательница и поэтесса. Дочь известного писателя Германа Курца. Автор сборников стихов “Поэзия” (1888) и “Новая поэзия” (1903), и сборников рассказов “Флорентийские рассказы” (1890, 1893), “Фантазии и сказки” (1890), “Итальянские истории” (1895) и ” Von Dazumal” (1895).
Данный рассказ (1905) издан в польской антологии Gabinet figur woskowych. Opowieści niesamowite.

В последний вечер перед отъездом все собрались во Флоренции – компания немецких приятелей, проводивших зиму в Италии, и скитавшихся по ее поверхностно знакомым дорогам. Все уже набрались впечатлений и тосковали по дому. Неустанное, не умещающееся в словах удивление медленно, но верно перерастало в скуку. Страна, поначалу вызывавшая бурю восторгов, начинала раздражать, когда выяснялось, что жизни не хватил, чтобы оценить все ее богатства.
Выразителем этой подавляющей атмосферы стал молодой художник, отличавшийся необычной проницательностью. Он в своих путешествиях забирался дальше других.
Он не хотел бы жить в стране, когда все уже завершено, это обескураживает и подавляет.
На каждом шагу нам закрывают дорогу мертвецы, и знаменитое двустишие Шиллера приобретает обратный смысл: им принадлежат часы, а живые не правы.
– Итальянское приключение, – вмешалась молодая дама, – это не приключение, а своего рода стаффаж (стаффаж – в пейзажной живописи небольшие фигуры людей и животных, изображаемые для оживления вида и имеющие второстепенное значение – примечание переводчика), объект для осмотра. Нет возможности проникнуть внутрь, в лучшем случае удастся осмотреть с разных сторон. Предпочитаю наши немецкие дубравы с их влажными мшистыми коврами и звенящими ручьями. Они нам ближе и говорят на нашем языке. Есть ли что-то более высокомерное, чем эти замкнутые в себе пинии и кипарисы, будто бы говорящие вам: “Отцепись, у нас нет ничего общего” или вообще игнорирующие ваше присутствие.
– Я, – ответил ей кто-то, – не могу ни в чем упрекнуть Италию, за исключением того, что здесь слишком светло, и солнце проникает даже в мельчайшие щели. Ничто не спрячется, нет ни малейшего мрачного закутка, нет места призракам, бледным огонькам и гномам. Я не хотел бы жить в стране, где нет привидений.
– А что, в Италии нет призраков? – стали вопрошать остальные.
– Абсолютно. Могу позвать молодого человека, возившего нас в Маремму. Когда мне выпадал случай посидеть возле него на козлах, то я расспрашивал кучера об историях из страны духов. Сначала парень не мог понять, о чем речь. Все стало проще, когда я объяснил ему, что такое духи – вернувшиеся души умерших. Он удивленно посмотрел на меня и отрицательно замотал головой. Он сказал, что в окрестностях его родной Сиены ничего о подобных вещах не слышали. Мертвые спокойно покоятся в местах погребения. Вдруг он что-то вспомнил и добавил: “Сейчас я припоминаю, что когда был мальчишкой и ходил в школу, слышал что-то такое – как же его звали – Лазарь кажется, он восстал из мертвых. Но нельзя верить тому, что любит напридумывают”.
Все рассмеялись. И тут заговорил мужчина, до этого сидевший молча. Его слушали внимательно – он был чудаком и открывал рот только тогда, когда ему было что сказать. К тому же, он жил в этой стране, известной остальным по поспешным поездкам, без малого 20 лет.
– Нет призраков? – медленно и монотонно начал он. – Пожалуй, если вы говорите о серых или черных тенях в полночь, то я должен с вами согласиться: их здесь нет, их бы тут же спалило солнце. Вот если бы вы послушали моего совета и провели бы в Италии лето, вместо того, чтобы убегать с приходом жары, вы бы увидели, что такое местные призраки. – Он говорил низким гипнотизирующим голосом.
– Духи в разгаре лета? – раздались голоса, в которых угадывалось сомнение.
– Конечно. Дело в том, что вы не можете освободиться из-под гнета привычных представлений. Если слышите о духах, то думаете о зимних вечерах, заснеженных полях, буре, темноте и полночи. Тогда появляются неуверенные ползучие тени, сами боящиеся живых больше, чем люди этих обитателей сумерек. Здесь ночь не является оплотом тишины и спокойствия, она принадлежит живым, и полна веселья и музыки. Пусть кто-то покажет мне хотя бы одного размытого полуночного призрака, что мог бы в ужасности потягаться с белым привидением полдня. Как убежать от солнечного призрака, если он настигнет меня даже в выжженной Солнцем и не знающей тени Кампании, уставиться на меня своими холодными выцветшими глазами моряка, вобравшими в себя бескрайние просторы пустынь и океанов? Лучше всего этот дух чувствует себя в пору летнего солнцестояния, в полдень, под оглушающие песни цикад, среди золотисто-желтых полей пшеницы, когда воздух дрожит от жары и даже жаворонки умолкают. Он живет на берегу моря, где раскаленный песок отражает свет, как зеркало. Обычно призрак прилетает из Африки, по дороге дыша жаром в лица моряков, ошеломленно стоящим на палубах. На его пути не расцветет ни один цветок, не зазеленеет ни малейшая травинка. И тем не менее, этот призрак так же красив, как и жесток. Вблизи я его видел дважды, первый раз – в Пизе. Вам знакома Пиза? Конечно, нет, вы ее видели только в дождь. Представьте себе площадь перед собором, раскаленную от солнца, удаленную от шумной толпы, прекрасные камни, увитые лозой поражают воображение неземной красотой, переносящей реальные вещи в сферу сверхъестественного. Мраморная сказка, окаменевший сон наяву на изумрудно зеленом лугу. Бросающая вызов законам равновесия, беспокоящая глаз кривая башня, кафедра и баптистерий ослепительно белые, как снег, за ними кладбище, а еще дальше – темная городская стена – граница мира. Воздух в этой поре легок, как эфир, а из земли, кажущейся неосязаемой, появляются призраки, чтобы усесться возле кладбищенских ворот. Это наиболее подходящее место для солнечного призрака, его метрополия. Там впервые я узнал жуть этого привидения из адских глубин. Но это еще ничего – через несколько лет я встретил его в долине Пизы. – Он вдруг умолк, погрузившись в воспоминания, как это часто бывает с отшельниками, привыкшими разговаривать сами с собой.
– Дальше, что было дальше? – раздались выкрики со всех сторон.
– Не могу об этом рассказать, это состояние, а не конкретное происшествие.
Поскольку вся компания настаивала, он в конце концов уступил и стал рассказывать:
– Это было весной в годах 80-х. В один прекрасный день – как и каждый год в эту пору – я отправился в поход, чтобы проветрить и прогреть промерзшее за зиму тело. Из Сан-Касиано я вышел без конкретно намеченного маршрута, увековечивая в этюднике дворец, виллы, фантастические каменоломни и группы деревьев. Ночь я провел в придорожной корчме, покинутой мной еще до рассвета. Ничего нет прекраснее, чем прогулка холодным утром по пустынным проселочным дорогам, когда небо еще серо, а золотистое W Кассиопеи подмигивает вам будто из-за газовой занавески, пока над восточными холмами не появится розовая полоска, предвещающая появление солнца, разгоняющего стада туч. Fiat lux (да будет свет) – как описал это явление Микеланджело – повторяется каждое утро с обычной неожиданностью. Замысел творца виден как на ладони, когда соревнуются стихии, и свет отделяется от тьмы. Трудно передать, как много счастья теряет человек, который пролеживает рассветы в постели.
Вскоре я добрался до места, где пейзаж постепенно переставал быть флорентийским, горы отодвинулись на второй план, окрестности превратились в равнину, а я погрузился в море невысоких холмов. Неисчислимые и равномерные, как застывшие волны, их вершины были увенчаны домами из красного кирпича и каменными оградами, их можно было бы принять за замки, но отсутствие окон выдавало в них крестьянские дома. Какое-то время дорога шла по берегу мелкой и мутной речки Эльсы. Бесконечные виноградники, окружавшие дорогу, своей утлой тенью давали небольшое убежище от все выше поднимающегося солнца.
Холмы не строились в шеренги, они вырастали из земли единично, как небольшие стога, поросшие оливковыми деревьями, кроны которых были округло подстрижены. Между кипарисами вились желтые тропки, взбирающиеся вверх как на картинах Беноццо Гоццоли ((1420-1497) – итальянский художник, представитель флорентийской школы живописи – примечание переводчика).
Вдруг стало жарко, как в аду, поля вызревающей ржи изнывали от отсутствия малейшего дуновения ветерка. Я никого не встретил, это было воскресенье, а в этот день люди предпочитают сидеть по домам. Время от времени я видел клубы пыли, поднятые стадами овец, пасущимися на холмах, или из-за возвышенности долетал до меня перезвон их звоночков.
Дорога, довольно долго бежавшая вдоль реки, обходила деревеньки, все глубже заводя меня в море холмов и пригорков, только я поднимался на одну возвышенность, рядом возникала новая. Только на юге у горизонта горы впивались в небо. Вилл больше не было, и окрестности казались нежилыми. Дорога петляла то вверх, то вниз, как большая белая змея, пробуждая во мне ощущение бесконечности.
У меня перед глазами возникали полотна Беноццо Гоццоли, любившего подобные пейзажи, и я бы не слишком удивился, если бы появились его волхвы (самая известная фреска Гоццоли – “Шествие волхвов” – примечание переводчика) на красивых жеребцах и сопровождавшие их бойкие пажи.
Я издали заметил одинокую гору, поросшую необычно высокими деревьями. Она появлялась – в зависимости от того, куда вела меня дорога – то слева, то справа, то передо мной. Продвигаясь вперед, я заметил, то, что я принял за деревья, было стройными четырехугольными башнями. Одни из них казалось, достигали неба, иные выглядели как стрела, остановленная в середине полета, но все они были похожи неукротимой самоуверенной смелостью, способной бросить вызов самым мощным молниям. Всю эту площадь окружала солидная стена с торчащими башнями и башенками, издали она напоминала шахматную доску с разыгранной до середины партией с несколькими ладьями и пешками. Это должен был быть Сан-Джиминьяно, город, посетить который я хотел много лет, а сейчас было достаточно просто идти по дороге – и вскоре я окажусь у его ворот.
Идя далее, я с удивлением увидел, что белизна, поблескивающая на краях дороги, не имеет ничего общего с камнями, скорее наоборот – это были ракушки и обломки раковин устриц. Оказалось, что и саму дорогу покрывают останки морских созданий. Поля были устланы ракушками, маленькими и большими, разных форм. Некоторые из них, размером с талер, складывались в кучки, лишенные надежного основания. Я наткнулся на косяк устриц и окаменевшие кораллы, вросшие в землю.
Этот цветастый тосканский сад находился на дне древнего моря, на песчаной пустыне, над которой давным-давно бились могучие волны, а я поднялся достаточно высоко, чтобы объять взглядом весь этот бассейн, окруженный цепочкой гор.
Таинственный город сейчас был слева от меня, так близко, что я мог слышать воскресный перезвон колоколов. Башни размещались в самой высокой точке, они жались друг к другу, будто в страхе перед опасностью, остальной город лежал на склоне холма, укрывшись за мощными серыми стенами.
Дорога петляла еще с милю, и на ней не было и клочка тени. Невидимые цикады сопровождали меня своим проникновенным стрекотом, монотонным и потусторонним. Будто не хватало одного безжалостного света, нужно было меня беспокоить этой странной песней.
Оливковые деревья со срезанными верхушками были пострижены в форме широких и пустых в середине венков, чтобы солнце могло проникать в самую сердцевину. Но никаких других деревьев здесь не было, кроме кустов ежевики и диких роз, и небольших зарослей лаванды.
Я дошел до подножья горы, откуда пошел по мощеной улице. Вдруг за спиной раздался топот копыт, и мимо меня проехали на мулах двое мрачных мужчины в широких шляпах. Если бы не удары подков, я бы принял их за тени.
Я стоял перед красивой аркой из обветренного кирпича с прикрепленным зубчатым карнизом.
В нескольких шагах, в тени карликовых акаций в корыто лилась холодная вода. Я хотел напиться, но струйка, подхваченная порывом ветра, пролетела мимо моей руки. Мне показалось, что я сплю. В то время, когда внизу, на равнине солнце сжигало неподвижные стебли травы, здесь, на горе, дуло и выло, будто бы я пришел в страну ветров.
Под акацией на деревянной лавке сидела женщина, кормившая грудью младенца. Она была неподвижна, как каменная статуя, и смотрела перед собой уставшим, безнадежным взглядом.
Я поздоровался и спросил, попал ли я в Сан-Джиминьяно. Женщина подняла голову и посмотрела на меня с такой тоской в глазах, что я положил монету на ее колени.
Я вышел на длинную пустынную улицу, холодную и мрачную как подвал, и пошел вглубь города между двумя рядами дворцов, кое-где соединенных между собой подвесными мостами. Время от времени поперечные улицы, по которым гулял ветер, позволяли увидеть синеву неба. Улица вывела меня на площадь с кафедральным собором. На площади находились те странные башни. Самая высокая башня ратуши была украшена орнаментальным карнизом, остальные обходились без украшений. Башни казались прикованными к горе. Я испугался наглой дерзости, исходившей от этих строений. Только преступление могло вознести их так высоко, что, казалось, они оскорбляют небо.
Несмотря на жару, царившую на изнывающей от зноя площади, я вздрогнул – ощутил вокруг себя ауру застывших столетий. Здесь должны были жить железные люди, жестокие и агрессивные, неразборчивые в средствах, если речь идет о придании своему городу роскошного вида. Мне стало жаль их потомков, приговоренных к растительной жизни в тени этих башен.
Немногочисленные прохожие, встреченные мной после входа в город, тайком крались за мной, сохраняя при этом безопасную дистанцию. Мальчишка лет 13, из которого не удалось вытащить ничего, кроме того, что его зовут Орасио, присоединился ко мне возле городских ворот, и молча сопровождал меня в этом странном путешествии. Незаметно я дал ему несколько сольдо, чтобы избавиться от мальчишки, но эффект был обратным – он следовал за мной как тень.
За нами увязались и другие праздношатающиеся, так что в моем путешествии по длинным улицам, по которым разносилось эхо наших шагов, меня сопровождала толпа молчаливых бездельников.
Я с удивлением присматривался к мощным каменным колоссам, накрывающим тенями узкие улицы города. Округлые арки окон подпирали тонкие мраморные колонны. Фронтоны домов были украшены мавританскими орнаментами. Со времен средневековья тут не передвинули ни камня, между старыми постройками не втиснулся ни один новый дом, дворцы были в идеальном состоянии, будто время, меняющее все, в этом городе забывало о своем беге.
В центре города я проходил через монументальные ворота с фрагментами римских стен, выглядевшие как остатки древней оборонительной системы, и бывшие более древними, чем укрепления за пределами города.
Я осматривал великолепные фасады святынь, некоторые из которых были построены до нашей эры, величественные каменные ступени, богато украшенный перистиль. По боковой улице я вернулся на кафедральную площадь в тот момент, когда двери собора распахнулись, и темная людская волна выплеснулась по ступеням вниз.
В мгновение ока я оказался окружен, в меня впились десятки глаз, меня рассматривали со всех сторон как невиданную заморскую зверушку. Все удивлялись, как я сумел найти дорогу на гору.
Молча окружили меня мужчины, женщины, дети, толпа пялящихся упырей с впавшими глазами. Их одежда была изорвана, лица измучены недосыпом, а взгляды спрашивали: “Чего хочет человек из другой эпохи?”
Может, им показалось странным моя одежда, может, в Сан-Джиминьяно очень редко попадали чужаки, одно могу сказать с уверенностью: я никогда не видел более любопытных и недоверчивых людей. На каждый мой вопрос они отвечали своим: кто я, что здесь ищу и сколько собираюсь здесь пробыть.
Некоторые выпрашивали подарки, другие предлагали купить никому не нужный хлам, а их серьезные лица не сочетались с той деградацией, которая не должна была их касаться, будто они гордились наследием, но постепенно утратили свое высшее предназначение.
Куда бы я ни шел, они молча тащились за мной, процессия все увеличивалась – люди выходили и из других церквей и соборов. Время от времени на меня из толпы смотрело красивое девичье лицо, но и на нем была печать печали и бледности, будто все здесь несли невыносимую тяжесть.
После того, как я познакомился с обитателями города, он показался мне еще более безумным, чем тогда, когда я видел только пустынные улочки и площади.
Осмотрев соборы с их знаменитыми произведениями живописи, уже ослабевшим я вошел в дом, куда за мной втиснулось все население Сан-Джиминьяно. Трактирщик, выглядевший еще более отталкивающе, чем остальные местные, солидно потрудился, чтобы расчистить мне место. Я выпил два стакана вина, заставляя себя съесть хоть что-то.
Сидеть здесь было трудно, в комнате стоял запах нежилого помещения. И, хотя владелец открыл все окна, избавиться от смрада подвальной затхлости не удавалось.
На почерневшей стене висели две картины, я сумел их внимательно рассмотреть. Первая – не очень удачная копия старого полотна, с изображением патрона Сан-Джиминьяно- святого епископа с митрой и посохом, лежащим у него на коленях и будто бы защищающий город. Город, всегда этот город!
Какими странными, но и достопочтенными кажутся нам сегодня эти предшественники с их любовью к родине, те, для кого, любая жертва родной земле, не была слишком большой.
Какой же сильной должна быть общая идея, страсть мощная, как смерть, сумевшая объединить людей для создания города, наподобие этого, где каждый камень желает жить вечно! С какой страстью все посвящали себя украшению своего любимого города! И как же чужды нам эти поселенцы, нам, не способным найти для себя постоянного места на земле, нам, утратившим вместе с потребностью способность созидания! Честь и хвала им!
Вторая картина была на растрескавшейся от времени доске. На ней изображена девушка с зачесанными волосами, держащая в руках раковину, в которой лежит разрезанный плод граната. Фигура и одежда были затерты, но привлекательные черты лица еще можно было рассмотреть. Чем больше я к ним присматривался, тем больше они мне нравились и приковывали мое внимание. Щеки почти уничтожили два влажных пятна, но это повреждение придавало портрету некую меланхоличную красоту, будто так и было задумано. В этом лице было нечто, не позволяющее о нем забыть. Оно дразнило меня, будило во мне сочувствие.
Трактирщик, не отходивший от меня ни на минуту, будто бы охранял государственного узника, подтвердил мое мнение о первой картине: молодой художник, живший здесь, сделал копию картины, висевшей в ратуше, и оставил ее после отъезда. О второй картине он ничего сказать не мог или не хотел, кроме того, что она находится в собственности его семьи с незапамятных времен, и никто не знает, что за женщина изображена на ней.
Увидев, что я интересуюсь картиной, предложил мне ее приобрести, и не отступал, пока я не согласился купить ее за незначительную сумму. Тогда он вдруг изменил свое решение, намекая на некое таинственное происшествие, связанное с девушкой, изображенной на доске, и намекая, что мне лучше купить другую картину. Я просто высмеял его и пошел своей дорогой.
Перед дверями я натолкнулся на толпу, ожидавшую меня. Орацио, наверняка считавший, что из-за более длительного знакомства у него было приоритетное право, приветствовал меня в коридоре.
Я пошел в гору, чтобы растянуться на траве в тенечке в сказочно запущенном саду, расположившимся среди городских укреплений, и давая понять толпе, что я не их узник, и хочу побыть один.
Любопытные рассеялись, бормоча под нос, но немой парнишка остался возле меня на страже. Он крутился как собака под ногами, окидывал меня голодным внимательным взглядом, будто хотел что-то сказать, будто хотел чего-то, что не мог выразить.
Происходящее настолько поразило меня, что я сидел, как заколдованный.
Наверное, проклятье, передаваемое из поколения в поколение виновато, что эти люди не умеют смеяться. Когда мальчишка задремал, а я хотел тихонько отойти, над стеной появились два мужчины и разбудили его, бросая камни.
Не оставалось ничего иного, пришлось использовать коварство – отправить мальчишку с деньгами кое-что уладить, в надежде, что он воспользуется случаем и сбежит с добычей.
Когда Орацио ушел, мне стало легче на душе. Со своего места я видел всю бескрайнюю равнину, усеянную бесчисленными холмами, поросшими оливками. Сколько времени прошло с тех пор, как здесь шумело море? А если бы оно вновь вернулось огромными валами пенящейся водной массы, чтобы потребовать возврат того, что было его собственностью? Если бы уничтожило цветущие плоды людского труда, чтобы гнать свои волны на запад, ударяясь в голубые подножья гор! Уничтожило бы оно город с башнями, а может быть, оно выступало бы из вод, как одинокий остров, и дальше бы противостояло векам?
Да, эти башни обворожили меня своим демоническим очарованием. Кто дал им право так самоуверенно втыкаться в землю? Откуда взяли камни, чтобы вознести до небес эти строения? Какими чарами укрепили их фундамент?
Я с головой погрузился в заросли тимьяна. Ветер успокоился, и стало так тихо, будто бы я уснул. Неподвижные листья надо мной выглядели как выгравированные ювелиром, а там, где через серебристую листву виднелось небо, его глубокая синева приобретала оттенок черноты.
Часы отбили полдень. Медленно и тяжело растекались в раскаленной тишине 12 ударов. После последнего воздух еще продолжал дрожать, будто бы отголоски не смолкнут никогда. Это не было замирание звона колоколов, а особенные необъяснимый для меня, беззвучный шум, будто топот тысяч людских ног за стеной крепости, топот по мостовой, не дающий ни малейшего звука. Дрожание воздуха нарастало и приближалось, бряцая, шипя и постанывая. Где это было – далеко, близко, надо мной в воздухе, а может, в земле?
Я широко раскрыл глаза, но ничего не увидел, мой взгляд блуждал, но наблюдал только незамутненную прозрачность. Но я ощущал, что вокруг меня что-то происходит. В жаре, сжигающей все вокруг, меня затрясло от холода.
Прозрачный воздух начал будто бы густеть под влиянием моего отяжелевшего взгляда, и в поле зрения появились неясные очертания, назовем их белыми тенями. Будто бы реальные люди, ставшие на расстоянии фата-морганой.
Изначально они были двумерными и прозрачными. Но чем больше я к ним присматривался, тем объемнее и телеснее они становились. Я начал различать на них цвета. Сначала пробился фиолет соборной хоругви, потом я распознал священников в ризах с крестами и с кадилами, городских советников в странных тогах и огромную толпу людей, непонятным образом втиснутую на малую площадь. Они стояли плечом к плечу, наступая друг другу на пятки, и так по-особенному собранных, будто несколько поколений поставили ступни на тот самый кусочек земли. А эти лица! На них отражалось фанатичное ожесточение, безжалостность, сочетающаяся с подлостью. Этот жестокий отпечаток, с удивлением замеченный на лицах жителей города, здесь проявился во всей неприглядности. В их глазах пылала неугасимая жажда, что-то вроде голода, который неспособна утолить земная еда. Я дрожал от страха, что их взгляды найдут меня, но они как бы проходили мимо, будто меня и не было. Их взгляды будто бы спотыкались в одном месте, кажется, подвальном окне здесь в стене, у края которой лежала куча обработанного камня. Из окна торчала верхушка лестницы, из середины доносились удары молотов. Справа и слева от окна стояли чиновники, а вооруженные мужчины выстроились в ряд, оттесняя толпу.
“Что тут творится?” – подумал я, парализованный страхом и не смеющий вздохнуть. Случайно, потому что я стоял на пальцах, мой взгляд устремился над головами на разжаренную равнину, и заметил на ней черную подвижную черточку, которую раньше не видел. Она напоминала процессию муравьев, и тянулась от подножья к вершинам горного хребта. Постепенно я распознал длинную цепочку людских фигур, они передавали из рук в руки тяжелые камни.
Меня как молния пронзила мысль: эти безумцы строят новую башню. Прежде чем я осознал то, что увидел, раздалась удивительная музыка, состоявшая из нескольких постоянно повторяющихся, необычайно жалобных звуков. Толпа заволновалась, все обернулись в сторону, откуда доносилась музыка.
Сквозь толпу пробирались музыканты, несущие странные духовые инструменты. Их ноги охватывала яркая, облегающая ткань похожая на ту, в которую были одеты большинство присутствующих.
Меня не удивило, что в городе, являющимся окаменевшим фрагментом прошлого, одеваются в старинные наряды.
Движущиеся передо мной люди были абсолютно осязаемы, так что было трудно понять, почему незадолго до этого они казались расплывчатыми и нереальными. Мне показалось, что мои глаза освоили новый метод наблюдения.
За музыкантами шли двое мужчин, чьей внешности я не смогу забыть до конца своих дней. Тот справа, в усеянном звездами черном плаще, производил впечатление важного и неприступного. Когда он обернулся, а его взгляд скользнул по мне, то я подумал, что где-то его недавно видел. Но сейчас я не мог сказать, был ли это местный святой с иконы, или одна из фигур со стены костела. Второй настолько впился мне в память, что могу его нарисовать, высокая худая фигура в подпоясанной рабочей одежде, в руках мерка и молоток. Я принял его за строителя. Его лицо было разрушено, как город землетрясением. Казалось, он перенес нечеловеческую боль, которую превозмог нечеловеческим усилием воли. В его глазах блестела решимость, такой взгляд может быть только у безумца, продавшего душу за высокую цену. За ними шел слуга, несший в руках закрытый предмет. Мужчина в черном плаще прикоснулся к краю окна тростью, чья рукоятка была украшена фосфоресцирующими астрологическими знаками.
Раздался звонок, люди опустились на колени, и над площадью воцарилась мертвая тишина. Тот, кого я принял за строителя, протянул руку и взял у слуги завернутый в сукно предмет. Узелок задвигался, и я услышал плач ребенка.
На моем челе выступил холодный пот, когда я вспомнил о мрачных суевериях, пришедших из глубокой старины, согласно которым, человек, замурованный в фундаменте, обеспечивал крепость строения на долгие времена. В этот миг тишину разорвал крик, отголосок крика. Сквозь толпу неслась женщина, она хотела броситься на строителя, но вооруженные стражники отбросили несчастную назад. Она пиналась и махала кулаками, издавая в драке сдавленные крики, пробиравшие меня до костей.
Один мужчина закрыл ей рот ладонью, несколько схватили за руки и ноги и вынесли с площади.
Я хотел ей помочь, закричать: “Зачем эта бессмысленная жестокость. Чары уже утратили свое могущество”. Я понял, что такие дела могли происходить лишь в гробовой тишине, но мое тело было будто парализовано, а уста – запечатаны.
Потерявшую сознание женщину пронесли неподалеку от меня – я увидел ее лицо, это был нищенка, которую я видел у колодца возле входа в город. Нет, это была не она, а кто-то похожий, копия женщины у колодца.
Вдруг чары рассеялись, я почувствовал силы и бросился в толпу. Но, о чудо – множество людей, вооруженные стражники, священники – все это расступалось передо мной как воздух. Я несся, как безумный, но не ощущал никакого сопротивления, и, в конце концов, я упал. Куда? Не знаю.
Вскоре я поднялся и убедился, что не получил повреждений. Вокруг меня царила кромешная тьма, хоть глаз выколи. Я начал искать лестницу, виденную ранее, но натыкался только на каменные стены.
Сверху не добирался сюда ни малейший лучик света. Меня окружала полнейшая тишина. Что случилось? Где я? Меня замуровали? Меня объял панический, до конвульсий, страх. Передвигаясь наощупь, я добрался до подземной галереи. Я нащупал влажную стену. Галерея шла вниз. Проход следовал многочисленными зигзагами все ниже и ниже. Наверное, я находился под улицей, поскольку я слышал шаги над головой. Неожиданно я зацепился пальцем ноги о камень, и в пороге появился слабый отсвет.
Исследуя замшелую стену, я нашел отверстие, достаточно большое, чтобы в него мог пролезть человек. Я протиснулся в него, затем спустился по нескольким ступенькам. Я был готов к большому перепаду высоты, но ощутив под ногами грунт, дошел до совсем узкой комнаты, где были слышны шаги сверху.
В полумраке на поросших мхом камнях кто-то пошевелился. Я узнал девушку с красивой картины на дереве. Длинные распущенные волосы опускались на землю, будто складки мантии. У ее ног лежала тарелка из раковины, а в ней – расколотый плод граната.
Меня охватило странное чувство – одновременное счастье и боль.
– Сильвия, – закричал я, абсолютно уверенный, что это ее имя. Когда она подняла лицо, я увидел те же пятна гнили, что и на картине, она грустно улыбнулась, заметив мое замешательство.
Я пожал ее руку, чтобы дать понять, что считаю ее красивее, чем все самые прекрасные создания мира. Не знаю, как это случилось, но вскоре мы вместе сидели на камнях, а я обнимал ее за плечи.
– Не пугайся, что я так отвратительна, – сказала женщина, – я давно здесь лежу и слушаю, как ветры сотрясают башни, но строения продолжают стоять.
“Но кто, кто это сделала?” Я хотел спросить, но мог только подумать, голос отказался мне повиноваться. Но она меня поняла, но она сказала тихо, будто произнося запретное слово: “Мой отец”.
Ее отец! Да, именно так! Сейчас я знаю – это старая, страшная история, которую я слышал много лет назад. Ее отец был величайшим строителем Сан-Джиминьяно.
Ведомый безумными амбициями, он поклялся, что его башни простоят века. С ним сотрудничал астролог, высчитывавший по звездам самый подходящий для начала строительства момент, затем был положен краеугольным камень и замурован живой ребенок. Что ни башня, то преступление. Когда строили самую большую и массивную башню, народ вынудил его замуровать собственную дочь. Она была самой красивой девушкой города, и звали ее Сильвия.
Она сильнее прижалась ко мне, так, что я почувствовал холод ее тела, и сказала, будто развивая мои мысли:
– Я была помолвлена с благородным молодым человеком, он давно женился на другой, в то время как я лежала внизу и умирала от отчаяния. Всадники на белых конях больше не существуют? – спросила она, немного помолчав.
– Я не видел никаких всадников, – ответил я.
Она объяснила, что когда-то, по прошествии многих лет, когда мир будет клониться к упадку, с запада приедут белые всадники, чтобы вернуть себе землю, потому что они, как говорят, и есть первые жители нашего мира. Легенда говорит, что тогда падут башни, а она сможет упокоиться.
Едва она произнесла эти слова. Я осознал, что у меня есть неистовое желание, о котором я и не подозревал.
Она знала, поэтому подала мне тарелку с плодом граната. Я хотел попробовать, но желание быстро пропало, уступив место испугу – пятна на ее щеках стали темнеть, а сами щеки впадали все глубже и глубже, пока не стали видны лишь кости. Мертвая голова уставилась на меня, но недолго, тело содрогнулось, и скелет рассыпался в прах в моих руках.
Я отпрыгнул с испуганным криком и ударился головой о стену.
Я продолжал лежать в тени оливок, моя голова опиралась на край большого камня. Все изменилось, вместо кирпичного вала был гравийный карьер и разбитые каменные глыбы, среди которых прорастала полынь. Голова была разбита, рука поцарапана, когда я скатывался вниз по острому гравию, так что пришлось умыться возле колодца с журавлем.
Моя голова кружилась, земля ускользала из-под ног, так что я мог в любую секунду рухнуть в новую пропасть.
Серебряные холмы в долине, поросшие оливками, показались мне эскадронами всадников на молочно-белых жеребцах. Я бы дал голову на отсечение, присягая, что видел как пена стекает по их гривам.
Охваченный ужасом, я добрался до своего жилища, где меня дожидался уже спакованный мой немногочисленный багаж.
Я дал трактирщику денег и убедил его, чтобы он оставил картину у себя. Ни за какие сокровища мира я бы не согласился провести ночь в тени этих башен.
Когда Солнце зашло, я начал свой путь в долину, поначалу меня сопровождал безмолвный Орасио. Башни долго смотрели мне вслед, но я не оборачивался, пока каменное чудовище не утонуло в голубой дымке.

Когда он закончил, посыпались вопросы:
– А что с картиной? Вы позже не узнавали о ней?
– Я никогда больше не бывал в Сан-Джиминьяно.
– Такой кошмарный сон может у любого отбить охоту, – сказал кто-то из собравшихся.
Рассказчик оставил это замечание без ответа, погрузившись в свои мысли, будто беседуя с самим собой, сказал низким голосом:
– Были происшествия, после которых я не мог заснуть… Но остаются и призраки минувших событий, – добавил он и посмотрел так, что всех в комнате пробила дрожь.

Перевод с польского Александра Печенкина

Адам Насильски “Дом тайн” Глава 7

Глава 7 “Пятно крови”

Бернарду Жбику показалось, что в тихом кабинете грянул гром. Ему был знаком этот голос. Детектив стремительно развернулся.
В дверях стоял Лешек Бреда, руки его были в карманах. Юноша был веселым, как обычно.
– Ну вы и испугались! Признайте. – Мальчишка подошел ближе. – Что вы хотели достать из этого ящика? Вы могли бы попросить папу. О, настоящая отмычка. – Он указал на стальной предмет в руке Жбика. – А я думал, что отмычками пользуются только взломщики и преступники.
Инспектор не сразу пришел в себя. Он спрятал отмычку в карман.
– Что ты тут делаешь, Лешек? Еще не спишь?
Мальчишка энергично взлохматил волосы.
– Ничего. Жду папочку. Он попросил переночевать сегодня в его спальне. Я согласился, хотя не переношу этой большой зарешеченной комнаты. Она напоминает тюрьму.
– Лешек, ты для меня загадка.
– Тадек вчера сказал моей гувернантке то же самое, когда они целовались на холме и думали, что их никто не видит.
– А ты подсматривал.
Глаза мальчишки весело блеснули.
– Ага. Я люблю подглядывать, следить, красться, как индеец или детектив. Когда вырасту, поступлю в следственную полицию.
Жбик усмехнулся. А Лешек вдруг стал серьезным.
– Почему мой папа так испуган? Он боится, но я не могу понять чего.
Инспектор сел и взял паренька за руку. И незаметно прощупал его карманы. Жбик не обнаружил никаких выпуклостей, свидетельствующих о спрятанном оружии.
– Отец немного нервничает, Лешек. Ничего больше. – Бернард Жбик задумался. Это была дельная мысль. Он наклонился к мальчишке:
– Лешек, я хочу сказать тебе что-то очень важное.
– Я вас слушаю. – Пальцы Лешека постукивали по колену, большие небесно-голубые глаза изучали инспектора. – Ну, что?
Инспектор очнулся.
– Ты любишь читать детективы.
– Очень.
– А хочешь сыграть в детектива?
– А как?
– Понимаешь, в вашем доме пребывает преступник, собирающийся совершить что-то очень плохое. Твой отец пригласил меня для расследования.
– Великолепно! Вы не знаете, кто преступник, но знаете, что он здесь. Я бы хотел, чтобы им оказался мой брат Тадек.
– Почему, Лешек?
– Я его не переношу. Он калека и поэтому очень злой.
– Не надо делать скоропалительных выводов, мой мальчик. Но вернемся к делу. Поможешь мне?
– Охотно.- Мальчишка стал еще серьезнее. Он сидел на стуле с выражением настороженности в глазах.
– Я хочу, чтобы ты завтра незаметно следил за своим братом целый день.
Глаза Лешека оживились. В них появились понимание и какое-то ожесточение. Инспектор не мог игнорировать это наблюдение.
– Именно, Тадека! Хорошо. – Он прервался и тихо спросил: – Пан инспектор, в нашем доме кто-то планирует убийство, правда?
– Кажется, да, – серьезно ответил инспектор.
Лешек задумался и задал странный, очень странный вопрос:
– Какое наказание грозит за убийство?
– Смертная казнь.
– А соучастие в убийстве тоже карается смертью?
– Иногда. Но чаще тюремным заключением.
– Сколько лет?
– До пятнадцати.
– Угу. – Лешек недолго помолчал и спросил: – А зачем вы за мной подсматривали? Вы думали, я вас не замечу?
Прежде чем ошеломленный инспектор ответил, раздался стук в дверь. Вошла пани Мария и молча подошла к Лешеку.
– Пошли на ужин.
Мальчишка встал, но, казалось, он игнорирует присутствие гувернантки.
– Пятнадцать лет. Много времени. Но я через 15 лет был бы еще молодым человеком, а вот фройляйн была бы уже никому не нужна, – он весьма неожиданно закончил их разговор. Лешек замолчал, а затем добавил, направляясь к дверям:
– Вы знаете, фройляйн уже 32 года, хотя она всем говорит, что ей только 25. Наверное, затем, чтобы оправдать работу моей гувернанткой. Не смешно ли, что такой взрослый парень, как я, занимается с воспитательницей. Все из-за капризов моей мамы.
Немка покраснела, будто вся ее кровь вдруг прилила к голове. Казалось, что кровь вот-вот потечет с ее щек и губ. Она подняла руку, будто хотела ударить Лешека. Но затем передумала.
– Я извиняюсь за него и за себя. Он еще ребенок.
Лешек громко рассмеялся.
– В общем, не ребенок. Я уверен, что не уступаю вам, пани – если не опытом, то умом и способностью его развивать. Если бы не каприз матери – вас бы давно здесь не было. Вы ведь ее давняя подруга. Кто знает, может она потому держит вас в качестве гувернантки, что нет другого предлога для выплачивания вам денег. Что вы можете…Вы даже штопать не умеете.
Инспектор, наблюдавший эту сцену, отметил, как побледнела гувернантка.
– Ты не любишь матери, Лешек.
– Иногда я ее ненавижу, инспектор. Ненавижу. Спокойной ночи.
Мальчик быстро вышел, за ним следовала пани Мария.
Минуты три детектив раздумывал над тем, что увидел. Он пришел в себя, когда в дверях появилась высокая фигура профессора. Петр Бреда должен был заметить изменившееся выражение лица инспектора.
– Кто-то тут был. – Это было скорее утверждение, чем вопрос.
– Были Лешек и пани Мария. Профессор, почему вы попросили Лешека ночевать с вами в этой комнате?
– Я боюсь оставаться один. И я не хочу быть с чужими, даже с вами. А сын – всегда сын. – Он сменил тему: – Ужин ждет вас. А ваш Стефан почти здоров. Спрашивал о вас.
– Я иду. Вы останетесь в кабинете?
– Да, мне надо еще немного поработать. Приходите сюда после ужина. Поговорим.
– Вижу, ваше настроение улучшилось, профессор.
– Это правда. Вы очень наблюдательны, инспектор.
– Гм. – Жбик сделал вид, что не слышал последнего замечания. – Интересно, где спал Лешек до сих пор. То есть, где он должен был спать сегодня, прежде чем вы пригласили его к себе?
– Обычно он спит в комнате матери.
Инспектор кивнул и молча вышел. Спокойный ответ профессора поразил его будто молния. Лешек до сих пор спал в комнате матери! Сегодня профессор попросил его спать в его комнате. Сегодня, когда он узнал, что детектив подозревает Ванду Бреду. Связаны ли эти факты?
В мыслях детектива царил хаос. У каждого в этом доме были тайны. Почему гувернантка побледнела, когда Лешек упомянул, что она приятельница его матери? Как это сочетается с высокомерным тоном жены профессора, когда она говорила с воспитательницей сына?
В этом доме все подавлены. Один Лешек бодр и весел, будто ничего не замечает. А мальчишка очень умен и наблюдателен. Удивительно.
Здесь все удивительно – и люди, и события…
Инспектор достал сигарету, принялся искать спички и наткнулся на брелок.
Коридор был хорошо освещен керосиновыми лампами. Инспектор подошел к стене и с интересом осмотрел одну из ламп. Она была металлическая и очень тяжелая. Он повесил лампу на крюк и вновь присмотрелся к брелку с буквами SD. Полицейский прикусил губу – Д, Д, Д – прошипел он через зубы. Он вновь вспомнил о криках в лесу. И гром в темноте. Одни тайны, дом тайн.
Инспектор остановился. Он услышал шаги за спиной. Тихие, крадущиеся. Одновременно до инспектора донесся слабый вскрик. Кажется, где-то рядом. Жбик развернулся и побежал.
Инспектор заметил пятно на стене. Он прикоснулся – пятно было мокрым. Это была кровь!
В темном углу коридора детектив увидел сжавшуюся фигуру. Он одним прыжком оказался рядом и опустился на колени. Жбик едва не закричал от ужаса.
Это была Ванда Бреда. Скорчившаяся, бледная, но живая.
Но не это показалось инспектору признаком слабости. Не это его смертельно испугало. Что-то другое.
В белую шею Ванды Бреды была вбита по самую головку длинная булавка. Инспектор узнал эту вещь с зеленой головкой в виде кобры. Он ее хорошо знал.

Френсис Стивенс “Цитадель страха” Глава 15

Глава 15 “Третий визит”

Шум так перепугал виновника, что тот отпрыгнул, споткнулся о табурет и перевернул его. Прямоугольники света на южной стене мгновенно исчезли. Продолжать красться было бессмысленно и абсурдно. Колин прыгнул к двери, резко ее распахнул и включил свет на веранде. Лампочка ярко вспыхнула, но никого не оказалось.
Колин убедился в этом, окинув все быстрым взглядом, в том числе пространство под столом и под плетенным диваном, а затем выключил свет – не хотел стать удобной мишенью – и подошел к входной двери. Она была приоткрыта – так же, как он и оставлял.
Снаружи царила тьма, почти такая же непроницаемая, как и в доме, но и с этим можно было справиться. Открыв спрятанный стальной щит с переключателями, Колин потянул ручку и прыгнул вниз по ступенькам. Замкнулся контур, и вспыхнуло несколько мощных ламп, размещенных на земле.
В их свете ирландец начал поиски, хотя и ощущал, что это ничего не даст. Он мог винить только себя. Неизвестный враг попал в ловушку, а он неосторожным движением открыл ее. Рассвирепев, Колин перебирался из тени одного дерева в тень другого, оставаясь осторожным даже в ярости, но газоны, сад и пристройки были пусты, как и веранда. Поскольку ничто не указывало на обратное, этот слабый блеск в окнах мог быть плодом его воображения.
– Трусы, подлые, ползучие трусы! – злобно бормотал он. – Испугались грохота жестяных кастрюль. У меня нет ни малейшего желания заниматься ими!
Но когда он уселся в кресло в салоне, О`Хара знал, что будет сидеть здесь до утра, надеясь, что эти два окна медленно и пугающе осветятся. Так случилось, но их осветило утреннее солнце.
Колин убрал свою систему сигнализации, разделся, лег в постель и спал до полудня.
– Он разбился, но это не я это сделала, мистер О`Хара. Он лежал на полу, когда я пришла!
– Что? Где вы это нашли? – Колин нахмурил брови, когда взял у домохозяйки предмет, ставший поводом для ее клятвенного заверения.
– Я говорила вам, он лежал на полу веранды, когда я пришла. Я его никогда раньше не видела, мистер О`Хара! – Худые руки миссис Боллинджер нервно теребили фартук. Хотя она не была знатоком керамики, красота разбитой фигурки убеждала женщину в ценности статуэтки.
– Хм! – сказал Колин. – Наверное, божок остался тут с мебелью, когда мы забирали Клиону, хотя не припомню, чтобы я его видел. Все в порядке, миссис Боллинджер, скорее всего, я его разбил ночью.
Когда женщина ушла, он стоял несколько минут, рассматривая статуэтку. Бедного маленького “Повелителя воздуха” преследовали несчастья в чужой стране, куда его привез ирландец.
Сначала он утратил наконечник посоха в форме змеи, а сейчас – круглый, украшенный перьями щит, который держал в другой руке, и саму руку. Несмотря на это, он все еще кротко усмехался.
Странно, а вот тебя я на веранде не видел, малыш, – пробормотал Колин. – У тебя примечательная особенность: тебе причиняют вред, когда творится что-то таинственное. Да верхушку посоха уже не вернуть, но щит и руку может еще удастся отремонтировать, ради того сна, о котором ты всегда будешь мне напоминать. Улыбнись, маленький человечек! Хороший клей творит чудеса!
Он поставил статуэтку и отломанные части на полку и тут же о них забыл. Ему даже в голову не пришло, что может существовать связь между Повелителем воздуха и их проблемами. И не удивительно.
О той ночи, бывшей то ли сном, то ли реальностью, он знал слишком мало, чтобы это могло помочь в открытии кошмарной пугающей правды, за это открытие ему еще предстояло заплатить высокую цену.
Когда прошли две недели, монотонность которых ничто не нарушило, терпение Колина в значительной мере исчерпалось. Ему не нравилось ожидание и сидение в засадах.
Он не отваживался завести новые знакомства и отклонял все предложения, сделанные ему. Дни и вечера О`Хара проводил за чтением или в долгих прогулках по осенним лесам, он все время высматривал улики, маленькие или большие, которые могли бы облегчить разгадку тайны.
Прошел сентябрь, октябрь одел леса в красное и золотое, а он все еще ничего не выяснил. Время невыносимо тянулось. Люди, встреченные им, смотрели на Колина с раздражающим любопытством из-за его необычного внешнего вида и одинокого образа жизни.
Шла последняя неделя октября. Густые кроны деревьев, заслоняющие бунгало, начали редеть, на газонах шелестели яркие листья. Тогда и произошло то, что дало Колину надежду.
Солнце село, кроваво-красный шар за пурпурной осенней дымкой, Колин вышел в переднюю дверь, чтобы вдохнуть резкого ночного воздуха. Его ожидал одинокий невкусный ужин, приготовленный миссис Боллинджер перед уходом домой.
Эта добрая женщина оглянулась сквозь темную густую листву деревьев, окружавших дом, покачала головой и ускорила шаг. Уже царила ночь.
“Этот бедолага должен будет поискать себе кого-то другого”, – подумала миссис Болинджер, спеша домой. – “Или нужно выходить пораньше. Он может жить в этом доме, посещенном Дьяволом, если ему нравится. Боже мой, мистер О`Хара достаточно силен, чтобы сразиться хоть с самим Сатаной, но я никогда не останусь в этом доме в темноте, как бы ни нужны были деньги. И завтра я ему скажу, сразу. Вчера вечером, когда шла домой, что-то шелестело между деревьями, и я просто дура, что задержалась здесь допоздна…ох!”
Женщина подняла юбку и понеслась как смертельно испуганная, но больная ревматизмом серна.
Рядом с дорогой был слышен громкий шелест и треск падавших листьев. Вдруг что-то просвистело в воздухе и больно ударило женщину по щеке. Снарядом оказалась скорлупка каштана, легкая, но с острыми шипами.
Бедная миссис Боллинджер галопом добежала до Карпентера, уверенная, что ей в лицо выстрелили из винтовки. Ее рассказ восприняли скептически. Пуля оставляла хоть какой-то след, кроме того, никто из соседей не был с ней так близок, чтобы ночью прочесывать лес, имевший дурную славу.
Раненая женщина забрала детей у приятельницы и вернулась к себе, осмотрела лицо и приняла решение – даже дневной свет не заставит ее пойти в дом на холме.
Колин широкими шагами ходил туда-сюда по щебеночной дороге, под деревьями, склонившимися над ней. В этот день он получил первое письмо от Клионы. Послание проделало путь до Буэнос-Айреса и обратно, отправленное верным Чарльзом Финном. Ей уже лучше, чувствует она себя хорошо, Тони ее балует, а первого декабря она поедет в Сент-Огастин. Она очень скучает, но надеется, что Колин счастлив. Клиона допускала, что он уже проделал значительную часть пути через пампасы. В этом случае письмо может его не догнать, но она надеется, что брат получит послание, узнает, что с ней все хорошо, и будет наслаждаться путешествием, а не беспокоиться о ней. Тони обнимал его. Снукумс поймал крысу, но та его укусила и сбежала. Она надеется, что Колин помнит о своей любимой сестре и иногда думает о ней, Клионе Родс.
– А, собственно, почему, – сказал Колин, стоя под раскидистым дубом и нетерпеливо пиная опавшие листья,- почему Клиона Родс? Впервые она что-то иное для своего брата-бродяги, чем Клиона или просто Кли. И я не помню, оставил ли я Буэнос-Айрес, или нет? Если нет, легко было бы уложить бедного Чарлза с переломом ноги и отсрочить начало путешествия. Или я сам мог получить какую-то тропическую лихорадку, потребовавшую немедленного возвращения и лечения. Думаю, О`Хара, что ты делаешь из себя дурака.
Он размышлял, будет ли большим глупцом, если останется здесь, или тогда, когда все бросит и вернется, чтобы помириться с Клионой Родс, ставшей такой официальной в отношении своего единственного родного брата?
Он еще немного подумал, а затем решительным движением откинул назад рыжую голову. Неважно, какое это было решение, потому что именно в этот момент что-то зашелестело в листьях над ним, раздался треск, и две огромные волосатые руки стиснули шею ирландца.
Колин уже не надеялся на новое нападение и не ожидал атаки с дерева в это время, так что он едва не был задушен, прежде чем понял, что происходит.
Руки, схватившие его, были неестественно длинными и мускулистыми. Пальцы, стиснувшие его совсем не нежное горло, могли бы обвиться вокруг шеи ребенка. Они сжимались и тащили жертву вверх. Сто с небольшим килограммов костей и мышц поднялись в воздух, только кончики пальцев касались земли.
Колин чувствовал все то, что чувствует внезапно повешенный человек, так же как повешенный цепляется за веревку, он выбросил руки вверх, чтобы поймать существо. Он схватил пальцами густые волосы, которыми поросли твердые, как сталь, мышцы. Кровь стучала в его ушах, а сумерки сменила красноватая, усеянная звездочками мгла.
Если бы вокруг его шеи была обмотана веревка, усилие, направленное вверх, могло бы уменьшить напряжение, но в этом случае веревка была живой и сжималась с убийственной выдержкой. К счастью для Колина, хотя его палач был достаточно силен, чтобы поднять свою жертву в воздух, ветка была не такой крепкой. Ирландец сражался, и тут раздался резкий треск. Через секунду он оказался на поверхности дороги в бешеном переплетении лягающихся ног, рук и сухой ветви, чья непрочность спасла жизнь ирландца.
После падения нападавший ослабил хватку, и противники оказались в равных условиях. Они катались по земле, поначалу тяжело дышавший ирландец думал только о том, чтобы страшные лапы вновь не вцепились в его горло.
Был ли то Дьявол, человек или обезьяна, но с таким сильным и энергичным О`Харе сталкиваться еще не доводилось. До этого он молчал, теперь он начал урчать и пускать слюну. Колину стало противно, даже во время драки.
Он сумел прийти в себя, и с большим усилием оторвал от себя огромную тварь, оттолкнул, поднялся, и полусогнутый посмотрел в темноту.
Неясная фигура с вытянутыми лапами вновь бросилась на него одним прыжком. Со скоростью тренированного борца Колин схватил двумя руками одно из запястий, развернулся, потянул противника вниз изо всех сил. Раздался звук, похожий на треск ломающейся ветки, только потише, его сопровождал крик боли. Белая фигура пролетела над головой Колина и с тяжелым глухим стуком шлепнулась перед ним на дорогу.
Освободившись от захвата, Колин пошел на свою жертву, но та уклонилась. Выказывая удивительную живучесть, учитывая сломанную руку и тяжелое падение, тварь поднялась, топая и шелестя, понеслась через засыпанный листьями луг. Колин гнался за ней.
О`Хара был не вооружен. Хотя он привез с собой пистолет, пуля которого могла пробить толстую доску, он даже не достал его из сумки, что было на него похоже. Каждую ночь ирландец сидел в засаде, рассчитывая на свою силу, но сейчас он от всего сердца хотел бы держать в руках оружие.
Если бы было лето, то беглец с легкостью ушел бы от преследователя. Под деревьями было темно, как в подвале, и только на освещенной звездами дороге белая тварь была видна. Но сухие осенние листья выдавали беглеца, и Колин, хотя он натыкался на деревья, и должен был время от времени останавливаться, чтобы отличить звуки шагов создания от своих собственных, продолжал бежать по обочине, пересек Ллюэллин Крик и продолжил погоню среди деревьев за ручьем.
Здесь шелест стал громче, и он услышал треск ветвей над головой. Колин понял, что его неудавшийся убийца перепрыгивает с сука на сук. Дальнейшее преследование казалось безумием. Однако ирландец продолжал бежать, ориентируясь на слух и не отставая далеко от преследуемого.
Возможно, сломанная рука мешала созданию убегать. В любом случае, несмотря на то что он спотыкался о пни, рвал одежду и тело колючками шиповника, падал через упавшие стволы и боролся с собственной слабостью, Колин постоянно напряженно прислушивался. Он прилагал чудовищные усилия.
Только человек необычайной силы, выносливости и неуступчивости мог продолжать погоню, как это делал Колин О`Хара.
Беглец избегал домов, и поэтому погоня шла по кривой. Несколько раз они пересекали дороги, а один раз Колин промчался через перекресток прямо перед несущимся автомобилем. Водитель замедлил ход и выругался, но у Колин не стал вступать в пререкания. Дальше, дальше, дальше, а шуршащие перед ним октябрьские листья значили, что дикая погоня продолжалась, с дерева на дерево, на устланную ими поляну, затем вновь на ветки. Колин полностью утратил чувство направления. Судя по маршруту, по которому они бежали, время от времени натыкаясь на дорогу либо ограждение, эта часть пригородной местности была большим не посещаемым лесом.
Колин много путешествовал, но никогда не был в такой пуще, тем более в полной темноте и в таком темпе. Он начал уже подумывать, что погоня никогда не закончится и что не знающее усталости существо сбежит от него. И тут шум прекратился.
Колин остановился и стал внимательно прислушиваться. Ночную тишину прерывали только обычные незначительные звуки: стрекот припозднившегося сверчка, глухие удары скорлупы созревших каштанов о землю, далекий клаксон автомобиля. Может, его жертва прислушалась к доводам рассудка и укрылась на верхушке дерева? Если это так, то погоня закончилась. В этой темноте без псов или факела у него не было шансов найти укрытие беглеца.
Колин пошел вперед так быстро и тихо, насколько это было возможно, прислушиваясь к шелесту перед собой или над собой. Он едва не упал в глубокий ров, перепрыгнул его и оказался на широкой и гладкой дороге, освещенной фонарями, находившимися один от другого на значительном расстоянии.
Выяснилась и причина тишины. На дороге практически не было предательских листьев. Возможно ли, что беглец почувствовал иллюзорность защиты, предоставляемой деревьями, и выбрал шоссе? Если да, то, в каком направлении он побежал?
Справа далеко на дороге в свете фонаря появился светлый приземистый силуэт, крадущийся на подгибающихся ногах, он тут же исчез, как белый призрак.
Колин издал дикий вопль и пустился в погоню.
Время от времени он видел беглеца перед собой, когда тот пробегал под фонарями, и подумал, что сумеет его догнать. В беге по ровному шоссе обитатель деревьев был не так ловок.
Дорога свернула, пересекла ручей, и с левой стороны лес уступил место высокой каменной стене.
Ирландца от беглеца отделяла ширина городской площади. И тогда он увидел, как полудикое существо задержалось под фонарем и махнуло длинной худой рукой, будто насмехаясь. Вторая рука беспомощно висела.
Колин крикнул и ускорился. Его ноги топали по твердой поверхности шоссе, он несся большими прыжками. Существо выскочило из круга света и свернуло.
Колин задержался, а потом пошел вперед медленнее. Где-то за стеной раздался звонок. Потом раздалось бряцание железа и скрип петель. Раздался голос, произнесший нечто непонятное. Ирландец дошел до ворот из кованого железа, захлопнувшихся перед его носом со злобным грохотом.